Джавахарлал Неру написал за свою жизнь всего три книги – и первую едва ли не совершенно случайно: ею стал длинный рассказ его дочери о всемирной истории, вереница писем, способ говорить с нею – даже если она неизвестно когда услышит этот рассказ. Как напишет он, начиная 82-е из 196 писем:
«Они сколоты вместе и отложены в сторону в ожидании времён, которые наступят лишь спустя месяцы или годы, когда ты, может быть, увидишь их. <…> Когда мы снова встретимся и хорошенько посмотрим друг на друга, я буду поражён, увидев, как ты выросла и изменилась. Нам о многом надо будет поговорить тогда и многое сделать, и ты не обратишь внимания на эти письма. Их к тому времени вырастет целая гора, и сколько же сотен часов моей тюремной жизни будет в них заключено!
И всё же я буду продолжать эти письма и прибавлять новые к стопке уже написанных. Может быть, они заинтересуют тебя, и, конечно, они интересуют меня».
Он был из тех немногих поколений политиков, для которых письменное слово являлось одним из важнейших инструментов их деятельности, – и тех, для кого интеллектуальная деятельность и политика представали в единстве, а первая была в первую очередь книжной.
Неру, его дочь Индира Ганди и двое его внуков, братья Раджив и Санджай. Фото: общественное достояниеЭто люди той эпохи, которая известна нам как эпоха парламентов, взлёт буржуазного мира – от Гизо до Черчилля, кровного врага Неру, или Гитлера, замечу попутно. Это люди, которые вновь и вновь писали книги – в те моменты, когда оказывались отстранены от непосредственного участия в политике: в одних случаях пребывая в отставке, в других, более суровых, оказавшись в тюрьме.
Вот и Неру последнюю свою (третью) книгу – «Открытие Индии» – напишет, как и две предшествующих, благодаря тюрьме, откуда выйдет уже не для того, чтобы бороться за власть в Индии (в тот момент он выйдет как победитель, итог определится заранее), а для того, чтобы сражаться за то, какой именно и в каких границах будет Индия.
Впрочем, для него – как и для многих других его товарищей из Национального конгресса – Индия как раз была понятием вполне определённым, включавшим всё то, что известно под именем Империи, тем, что рассекалось по живому июльским законом 1947 года, которым создавались два доминиона: «Индия» и «Пакистан» (и благодаря которому с 15.VIII.1947-го по 25.0I.1950-го Георг VI, перестав быть императором Индии, ещё успел побыть королём Индии – нового политического образования).
«Открытие» (Discovery) – это открытие Индии для себя, имея в виду и автора, и читателей, и саму Индию: текст национального самоописания, который одновременно должен стать и самоосуществлением. О прошлом, которое вновь и вновь получает смысл из настоящего – как направленного в будущее. Рассказывая о выборной кампании 1937 года, Неру прямо повествует о том, как стремился научить своего слушателя – как одновременно учит и читателя – воображать и чувствовать себя индийцем:
Неру играет с тигренком у себя дома. Фото: общественное достояние«<…> обращаясь к крестьянину с его ограниченным кругозором, я говорил об этой великой стране, за свободу которой мы боремся, о том, как каждый район отличен от всех остальных и всё же представляет Индию, об общих проблемах, стоящих перед крестьянством всей страны, от севера до юга и от востока до запада, о сварадже [санскр. – самоуправление, букв.: «свое правление»], который может мыслиться для всей Индии и для каждой из её частей, а не только для некоторых. Я рассказывал им о своих путешествиях от Хайберского прохода на крайнем северо-западе до Каниа Кумари, или мыса Коморин на далёком юге и о том, что повсюду крестьяне задавали мне одни и те же вопросы, ибо у всех у них были одинаковые беды – нищета, долги, частнособственнические интересы помещика, ростовщики, высокая арендная плата и налоги, полицейские преследования – всё это, неразрывно переплетённое с системой, навязанной нам чужеземными властителями; я говорил им также о том, что избавление должно наступить одновременно для всех. Я пытался заставить их думать об Индии как о едином целом и хотя бы в какой-то степени думать также и о необозримом мире, частью которого мы являемся».
И вопрос о мире – открывающий книгу, ведь обдумывается и пишется она в 1944–1945 годах, когда война уже зримо приближается к своему концу, но каким будет мир по её окончании – ещё никто не знает.
Неру называет три образца, три страны, на которые он ориентируется и которые дают надежду. Это США, СССР и Китай. Европы в этом перечне нет, да это и нетрудно понять – хотя бы от того, что вторая подряд мировая война, начатая старыми европейскими державами, внушает мало оснований брать тот мир за образец. Америка выступает в довольно предсказуемой роли – огромного нового мира, связанного с европейской цивилизацией, но с ней, как с истоком, ведь связан так или иначе и весь мир, имеющий историческую перспективу. Китай – пример выносливости, выживаемости вопреки всему. Надежда, что у неевропейского мира есть будущее; надежда, опирающаяся на нечто конкретное (Китай заменяет столь важный ранее пример Японии, ставший политически неприемлемым в ситуации 1945 года, и от того, что тот пример тоже подразумевается, Китай оказывается ещё и не единичным).
Визит премьер-министра Индии Джавахарлала Неру в Советский Союз, июнь 1955 год. Фото: Василий Носков/РИА НовостиА вот Советскому Союзу отведена совсем особенная, уникальная роль – тот образ, который возник к исходу войны. Он есть одновременно пример радикальной энергии, удивительных свершений, молодости – и в то же время пример старой, даже древней страны, со своей большой историей и собственными традициями. Пример страны, оказавшейся способной к принципиальному обновлению – но которая, как в особенности показала война, и не порвала в итоге со своей историей и традицией, а после эпохи «бури и натиска» всё в большей мере сращивает прошлое с современностью. Как напишет Неру, его удивляют лишь зарубежные коммунистические партии, ведь если «многие перемены в советской политике <…> можно было понять в свете интересов России», то становилось «совершенно непонятным, когда их поддерживали коммунистические партии в других странах», разве что если те коммунисты добросовестно исходили из тезиса: что хорошо для России, обязательно должно быть полезно и для остальной части мира.
Если Китай – пример стойкости, а Америка – пример нового, то Советская Россия – пример того, что возможно для Индии как явленная реальность: возможности войти в современность, сохранив связь с прошлым, единства истории.
А чем Россия уникальна – так это тем, что по меньшей мере дважды выступила в качестве такого примера: сначала в XIX веке, убеждая неевропейский мир примером Петра и его наследников – вдохновляя Османскую империю и Японию Мейдзи, а затем – вновь, уже в XX веке, уверяя сотни миллионов людей в том факте, что совместность и общность – не препятствие, а возможность. И что перед миром как он «есть» можно не только склоняться и не только надеяться на лучший шанс для себя – а можно попытаться добиться его вместе. По крайней мере «у них это получилось». То есть, как считали, – у нас.