Почему так быстро проходит лето 

Время при этом физически не ускоряется, но по законам нейробиологии кажется нам летящим быстрее из-за высокой плотности поглощаемой информации и внешней интенсивности жизни.

Ещё один известный фактор ускорения времени, всё-таки связанный с взрослением, в том, что в детстве мы прожили ещё слишком мало: 3 летних месяца, когда тебе 10 лет, – 1/40 часть прожитого, или 2,5% от всей жизни, а в 50 – всего полпроцента.

Это субъективные причины. Есть ещё объективная, но она совсем маленькая. Учёные из Международной службы вращения Земли (надо же, есть такая служба!) отметили, что в 2020-м и 2021 годах из-за таяния ледников и изменениях в ядре Земля ускорила своё вращение, что привело к сокращению продолжительности дня примерно на 1,4 миллисекунды. Впервые в истории учёные обсуждают возможность убавить одну «високосную секунду» от мирового времени. 

Но есть другие причины ускорения времени: антропологические, экзистенциальные, духовные – находящиеся внутри нас. 

Фото: Paula Guerreiro / Unsplash

Вряд ли мы можем ощущать потерю ускользающих из суток полутора миллисекунд, когда слишком многие из нас теряют не только минуты, но часы и дни, проведённые бездарно. Человека легко берут в плен потоки контента, хищно крадущие наше внимание через гаджеты или увлекая какой-нибудь порождённой технической цивилизацией активностью: спортом, путешествиями, играми, здоровьем, сериалами и т.п. Это воронка дел, как верно пишет Бердяев, означает не активность, а пассивность человеческого духа, пленение его внешней активностью, бессмыслицей или ложными смыслами. «Человек пассивно подчиняется ускорению времени, требующего от него максимальной активности как функции технического процесса». Мы становимся функцией в чужой внешней системе, пожирающей наше время, целостный образ нашей личности начинает разрушаться. Николай Бердяев видит препоной этому разрушению  созерцание, которое отнюдь не есть пассивность, но подлинная активность духа, «сопротивление человека по отношению к истерзывающему его процессу технического актуализма». «Это связано с отношением времени и вечности, – пишет Бердяев, – с возможностью пережить мгновение, выходящее из потока времени. Мгновение должно быть не атомом времени, а атомом вечности, говорит Киркегардт». Созерцание – свидетельство нашей свободы от виртуальных потоков и активизма, преодоление нетерпения ума и сердца, которое Тертуллиан считал главным поводом к грехопадению – отпадению человека от общения с Богом, ближним, миром и самим собой.

Ещё одна экзистенциальная причина стремительного исчезновения времени в наши дни – бессмысленность смерти. Или, как написал отец Александр Шмеман, «смысл смерти в современной культуре в том, что она не имеет смысла» (курсив о. А.Ш.). Смерть в обществе с атеистическим по преимуществу сознанием не принято осмыслять, обсуждать, упоминать в разговоре. Отпевание, погребение, поминки даже теперь, когда церковь вернулась у нас в общественное поле, редко дают человеку надежду на вечную жизнь. Это ритуалы, в которых не ищут смысла, церемонии, которые надо поскорее пережить. Кладбища с советских времён вынесены на окраину или за городскую черту – подальше от наших домов и глаз, чтобы не напоминать нам о «пути всея земли» каждого из рождённых на свет. В центре города стоят спортзалы и салоны красоты, чтобы молодиться до гробовой доски. О красоте людей преклонных лет напоминают нам лишь портреты рембрандтовских стариков и строки псалма: «Дней лет наших – семьдесят лет, а при большей крепости – восемьдесят лет; и самая лучшая пора их – труд и болезнь, ибо проходят быстро, и мы летим». 

Боязнь смерти оказывается на деле боязнью жизни, зажмуриванием перед пропастью – мимо всего надо пролететь, не задаваясь вопросом: зачем это всё? У жизни отодвинута последняя черта. О том, что время его ограничено, человек вспоминает лишь к старости. Нет острого чувства жизни перед лицом смерти, как у ведомого на казнь Достоевского и героя Камю или жизни как «смертельной болезни, передающейся половым путём», у Занусси.

Понимание начала и конца своей земной судьбы позволяет нам увидеть жизнь как протяжённый путь, а не набор фрагментов, которые тоже создают впечатление кратковременности и бессвязности существования. Мне рассказывали про человека, который на девятом десятке лет совершал раз в году такое упражнение: он садился в кресло и начинал вспоминать все дни и годы с детства до старости. Говорят, на это у него уходило три дня, которые как бы обновляли его, делали бодрей и веселей. Однажды я попробовал – и моё сознание обогатилось множеством самых невероятных связей, лиц, имён, событий. Память хранит то, что я, казалось, забыл прочно ещё в детстве и забывал на протяжении всей жизни: дурного и доброго. Это хранится не столько на линии времени внешних событий, сколько на какой-то другой: смыслов и откровений, провалов и побед, слов и молчания, взглядов, слёз, прикосновений. За два вечера я вспомнил себя только до 14 или 16 лет и понял, что даже короткая жизнь – это большой путь, если всмотреться в неё пристальнее и честнее.

Чтобы не сжечь отпущенное нам время за миг, надо больше созерцать, вспоминать, писать – по времени соразмерно тому, сколько читаешь. И ещё надо внимательно и вдумчиво слушать собеседника. Вот что необыкновенно трудно! Как часто в речи другого мы снимаем только событийный поверхностный пласт, не умея проникнуть в глубину его слова. Ждём паузы, чтобы перехватить инициативу и начать самому рассказывать. Хорошо, если у вас не так. Если вы знаете, что слушать другого, понимать его, думать о нём – это умножать свою жизнь на его жизнь, а не просто складывать.