Цензура, как мне представляется, подобна семьям у Льва Толстого. В известной максиме из зачина «Анны Карениной» значится, что все счастливые семьи счастливы одинаково, а вот все несчастливые – несчастливы по-своему. Так и с цензурой. Нецензурированные тексты в этом отношении одинаковы, а вот те, что испытали на себе вмешательство извне, очень разнообразны, так как цензура имеет множество проявлений. В последнее время стали часто говорить и писать о возвращении советских цензурных методов. Особенно в связи с книжными новостями.
Приведу пример из личной преподавательской практики. Я бы охарактеризовал его скорее как пример академической самоцензуры. Студентка под моим началом в течение года занималась исследованием культового текста М. Агеева «Роман с кокаином». В качестве промежуточного результата мы решили опубликовать в факультетском научном сборнике статью с несколько кричащим заглавием «Поэтика скандала в “Романе с кокаином” М. Агеева». Дабы задушить скандал в зародыше, коллеги попросили скорректировать заглавие статьи («как бы чего не вышло» etc.). Особая неловкость заключается в том, что заменить было необходимо само название романа, ибо в нём есть прямое упоминание известного наркотика. Посмеявшись над случившимся тихим скандалом, мы скорректировали название статьи, где в качестве эрзаца заглавия романа Агеева использовали слово «творчество»: «Поэтика скандала в творчестве М. Агеева». Более всего меня поразило то, что больше никаких корректив никто не попросил. То есть: в аннотации и в самом тексте статьи заглавие осталось. Смысл коррективы сводился к тому, чтобы убрать сомнительное слово с видного места и только.
В этом, мне кажется, кроется важная черта нынешних цензурных методов. И в этом их принципиальное отличие от методов советского времени. Приведу для наглядности один пример из тех времён. История эта принадлежит известному филологу А.К. Жолковскому. В своих воспоминаниях он описывает долгий процесс публикации совместной статьи с Ю.К. Щегловым. Цензор особое внимание уделил следующей фразе: «посмотрим, что было сделано в этом направлении русскими формалистами». Любые проявления формализма в науке и искусстве в СССР считались антинародным и буржуазным явлением. И хотя данная история относится к оттепельному периоду, всё же прямого упоминания формалистов цензура пропустить не могла. Тогда авторы статьи предложили заменить словосочетание «русскими формалистами» на «учёными ОПОЯЗа». Аббревиатура ОПОЯЗ появилась ещё до революции и расшифровывалась так: Общество изучения поэтического языка. Это общество включало в себя тех самых учёных, которые чуть позднее станут известны как русские формалисты. На это предложение авторам сказали, что эвфемизм ОПОЯЗ уже давно раскрыт, а заглавные буквы только лишний раз привлекают к себе внимание. Тогда оба варианта предложили заменить абстрактной «наукой 20-х годов», но и так получилось нежелательное выпячивание 20-х годов, которые вроде как возвышаются над современностью. В итоге остановились на максимально размытой формуле: «в науке недавнего прошлого».
Пример Жолковского демонстрирует типичную ситуацию взаимодействия автора и цензора в советское время. Цензура даже в относительно мягкие периоды преследовала цель изъять определённое нежелательное содержание из текста. Или же не допустить текст до печати вовсе. Сегодня ситуация принципиально иная. Изымается не крамольное содержание как таковое, а лишь определённые формулировки. Сегодняшняя цензура – это охота на слова. Их закрашивают в книгах, их запикивают или же удаляют совсем в песнях. Но при этом биография Пазолини авторства Р. Карнеро продолжает продаваться, песни Агаты Кристи на Яндекс Музыке продолжают звучать. Целостность этих произведений, конечно, нарушена, но зато они официально существуют в медийном поле. Цензура же в этих случаях выступила в роли PR-агента и вместе того, чтобы скрыть нежелательное содержание и нежелательные тексты, только больше их подсветила.
Сам принцип нынешнего цензурного мышления изменился. Оно построено на поиске по ключевым словам. Это принцип интернет-поиска. Несколько лет назад философ Б. Гройс писал о том, что система Google демонстрирует полный распад языка на множество отдельных слов: «эта система оперирует словами, освобождёнными от обычных правил языка, то есть от грамматики». Эти отдельные слова не складываются в синтаксические конструкции, которые оформляют некую мысль. Дискурсы распадаются на облака слов.
Не это ли происходит в цензуре? Убирая нежелательные слова и словосочетания из текстов, цензор надеется очистить их от скверного содержания. Однако за словами всегда стоят понятия и мысли, которые прямо могут быть и не названы. Исключая слово из текста, мы не исключаем его грамматической позиции в нём, а потому оно легко восстанавливается. Пусть не гуглом, но человеком.