Письмо 4: Отступление
Да, любимая, я подумал, что хорошо бы прямо проговорить задумку этого рассказа, этих писем. Она довольно хаотична и разнородна – и это и позволяет писать их в разное время, в разных обстоятельствах, при разном расположении духа – сохраняя лишь одно неизменным: обращение к тебе, мысленный разговор с тобой.
Не подумай, что это способ подменить твой учебник истории – рассказать свою версию тех же событий.
Признаться, я не знаю вполне, какие теперь учебники, да и не знал и в те времена, что сам был твоих лет и учился в школе. То, что я скажу теперь, строго антипедагогично, но всегда нужно говорить правду, а единственный способ делать это – говорить то, что думаешь. (Никто не сказал, что твоя правда окажется объективной. Вполне вероятно, ты прости, я перехожу на лекторский тон, правильно сказать «я» – ошибаюсь; но это и не искренность – как «правда мгновения»; всё-таки правда в русском языке значит то, к чему мы способны вернуться, что остаётся во времени или во всяком случае претендует на это; то есть сказать «свою правду» значит сказать то, что ты не просто «считаешь в данный момент», но над чем подумал, что испытал всеми тебе доступными способами, в чём добросовестно уверен – хотя, быть может, в корне ошибаешься.)
Так вот, я школьником почти не читал учебников по истории и литературе. Меня всегда уводили в сторону примечания, сноски. Помню, как однажды, когда мы дошли в школе до начала географии и я развернул первый учебник по этой дисциплине, начав добросовестно углубляться в него, почти на первой странице встретил ссылку на «Диалектику природы» Фридриха Энгельса и дальше уже читал её (вообще-то очень неплохую книгу по меркам времени, делающую честь осведомлённости автора, вообще-то занятого массой дел и всё-таки умудряющегося следить за современной ему наукой; если представится случай – советую прочесть её не как некую «мудрость», а как книгу своего времени, написанную умным человеком, выводам которого не стоит доверять – и стоит помнить, что теперь почти по всем вопросам наука судит иначе, но попутно помня, что практически наверняка и по всем нынешним вопросам её мнение через столько же лет вперёд изменится до неузнаваемости).
***
Я хочу рассказать тебе то, что думаю по этим поводам – как понимаю, своего рода заметки на полях, именно предполагающие учебник (да, со временем я сильно научился его ценить – то, что никак не мог понять школьником, но это и неплохо: для всякого фрукта свой возраст, вот и я к 45 наконец-то оценил учебники).
Разумеется, в этих рассказах много будет неверного, неточного – или просто устаревшего. Ведь тот же учебник пишут специалисты, а нельзя быть специалистом «в истории», да и даже в каком-то времени – тоже ведь нельзя, уже хотя бы потому, что всякое время многослойно и в нём не просто сосуществуют, а взаимодействуют процессы разной длительности. В каждом времени есть своё как бы «неподвижное», то, что вроде бы не меняется – и то, что меняется зримо, чуть не каждый год новое – как популярные песенки в кафешантане. Как можно быть специалистом в каком-то времени, если это значит и понимать длинное, и ощущать сменяющие друг друга моды, и запахи большого города, и представления о болезнях, и о том, каковы верные способы уберечь себя от них?.. Здесь разве что есть времена, которые знаешь и понимаешь несколько лучше, чем другие, – но никакого понимания вполне быть не может, равно как и попытка углубиться в частность, узнать что-то «одно» ведёт к столь же понятной неполноте, потому что в мире, то есть и в истории, всё со всем связано – и это «одно», изолированное, уже поэтому оказывается непонятым и непонятным, но уже нередко даже и без спасительного непонимания собственного непонимания.
Но прости, я ушёл в сторону и в ненужные подробности – а сказать хотел в объяснение задумки, зачем тогда вообще пытаться рассказать самому – вместо того чтобы довольствоваться многообразием существующих рассказов. Это попытка рассказать, как я понимаю историю, ведь каждый из нас в итоге носит её какой-то образ, который далёк от того, как представляют себе события и процессы специалисты: тот образ и те детали, которые остались, преломились в сознании, связались между собой посредством предрассудков и готовых формул, вроде бы что-то объясняющих. Это, разумеется, никак не история как исследование – а история как рассказ, состоящий из вереницы рассказов и отступлений. И мне хочется поделиться с тобой этим – а заодно и самому собрать, припомнить, представить себе – поставив себя перед вынужденностью рассказа – чем является то самое моё представление, ведь его и нет вполне, пока не соберёшь воедино. Так что это ещё и попытка самому понять: а как я представляю себе историю? Самому себе рассказывать – дело довольно странное, а ты вроде бы любишь слушать мои рассказы, если только они не слишком длинные, – вот я и воспользовался поводом, надеюсь, ко взаимному удовольствию и не во вред ничему.
23.VI.2026
Письмо 5: Начало истории
Если помнишь, чуть раньше я рассказывал тебе, что, согласно Гегелю, история начинается там, где начинается историческое повествование – люди начинают друг другу рассказывать о собственном прошлом.
Но всё-таки до того, как начать разговор об истории в этом смысле, стоит хоть немного поговорить о том, что ей предшествовало. Когда я сам учился в школе, было общим мнением, что человек (в смысле – современный человек) возник примерно 40 тысяч лет назад.
Так судили на основании археологических находок, а здесь полезно задать вопрос: а как археология может нам сказать о времени появления человека? С одной стороны, это находки костных останков – скелетов древних людей, прежде всего, если повезёт, черепов, поскольку именно они наиболее характерны (по другим фрагментам скелета судить намного сложнее – многие наши кости неотличимы от костей других человекообразных, особенно если не знать, например, возраста особи: то есть там, где нет полного скелета, получается порочный круг). А с другой – ведь быть человеком значит вести человеческий образ жизни, а это означало, что должны быть какие-то следы, которые для нас выглядят принципиально отличными от животных: следы костров, изготовленных орудий, захоронений (последнее особенно важно, поскольку предполагает не просто совместное существование как голое пребывание вместе в одном времени, но и заботу об умерших, то есть дление).
Ну а сами находки датируются при помощи, например, радиоуглеродного анализа – достаточно точного, позволяющего определить, когда, например, изготовлено это костяное украшение.
Таким вот образом считалось, что, судя по находкам, человек возник 40 тысяч лет назад. Сейчас, после того как методы анализа сделались намного точнее – и, главное, решительный прорыв произошёл в области генетики – считается, что сугубо с биологической точки зрения человек в современном виде существует уже около 200 тысяч лет.
(Немного про генетику: прослеживать историю человека как биологического вида стало возможно на основании того, как близки или далеки одни гены от других, где очень важную роль играет феномен «генетического дрейфа», то есть накопления малых, незначимых с точки зрения внешних проявлений, изменений в генетическом коде, позволяющем – поскольку известна скорость накопления таких отклонений – определить расстояние между двумя особями.)
К тому же выяснилось уже с полной достоверностью, что считавшиеся ранее последовательными стадиями формирования человека или тупиковыми ветвями развития разновидности во многом были синхронны (так, современный человек несёт в своих генах довольно ощутимый «неандертальский» след).
Человек сейчас оказался намного более древним, чем считали ещё недавно (хотя, разумеется, с точки зрения геологической истории, напр., что 40, что 200 тыс. лет – в любом случае совершенно ничтожный срок).
А это с особенной силой подчеркнуло то обстоятельство, что человеком мы в первую очередь называем не биологическое, а социальное, – ведь, оказывается, на протяжении десятков тысяч лет в биологическом плане в принципе такое же существо, как и мы сами, не оставляет следов, которые можно было бы счесть собственно человеческими (что и обусловливало во многом более «короткие» предшествующие датировки).
С другой стороны, роль биологического никак нельзя преуменьшить – хотя бы потому, что сама возможность членораздельной речи (и, следовательно, языка) обусловлена строением органов: чтобы мы заговорили, горло, язык, нижняя челюсть должны были быть сформированы соответствующим образом.
Схематично: можно сказать, биология создала условия – ту площадку, на которой развернётся сначала человеческая предыстория, а затем и история. Но все эти события протекают уже в ситуации биологической неизменности человека – более того, в известном смысле можно сказать, что история антибиологична, если под последним понимать выбраковку биологически сомнительных особей, и этот антибиологизм нарастает в способности человека сохранять жизнь и стараться создавать возможности для хоть сколько-то нормального существования больным, увечным, слабым. Человек с самого начала своего существования обретает силу и шансы перед лицом других животных и мира в целом за счёт своей коллективности, он выживает и развивается всегда вместе с другими, в одиночку являясь ничтожным.
Люди много сил и ума потратили на попытки определить, найти решающий критерий, отличающий нас от животных. В качестве такового предлагали с достаточной убедительностью: a) смех – утверждая, что человек есть единственное животное, способное смеяться, видя в этом проявление сознания, способности отстранения – наблюдения контраста между тем, что есть, и тем, что должно быть; b) создание орудий – посредников или продолжения собственного тела; c) язык – как сложную знаковую систему с потенциально бесконечным количеством комбинаций и, соответственно, смыслов, которые могут быть посредством его сформулированы и выражены. Другие видели принципиально-человеческое в способности поставить небиологические цели выше биологических, то есть в человеческой способности рискнуть жизнью не ради целей выживания и не ради сохранения потомства, а ввиду какой-то, с сугубо животной точки зрения, глупости: оскорблённой чести, попранного достоинства.
Если исключить последний вариант ответа, который достаточно сложен и о нём стоит поговорить отдельно, то все перечисленные ранее критерии оказались с течением времени недостаточными. То, что теперь мы знаем о животных, свидетельствует, например, что многие из них весьма изобретательны в орудийной деятельности, а то, как выглядят системы общения в животном мире при стремлении сохранить лишь за человеком право на обладание языком, ведёт к круговой аргументации (то есть когда мы сначала утверждаем, что человеку и только человеку присущ язык, а затем проводим различие между языком и системами общения между животными на том основании, что первое есть свойство человека).
Словом, оказалось, что найти какой-то один решающий признак, единственное основание, отделяющее человека от животного мира, невозможно.
Но это и логично – ведь каждый раз, когда мы говорим «человек и животное», мы либо противопоставляем часть целому, либо же имеем в виду «человек и другие животные». Да, человек – очень специфическое животное, но вряд ли можно сказать, что граница, отделяющая нас от высших приматов, напр., более значима, чем контраст между приматами и моллюсками.
Но само противопоставление человека животным – в высшей степени значимо, это ведь способ не просто отделить от себя животных, но прежде всего осознать всех людей, всех, оказавшихся по эту сторону от животных, как некое «мы», тех, к кому недопустимо многое из того, что мы же считаем возможным в отношении животных.
Выделяя человека как такового, мы научаемся видеть в самых разных людях прежде всего именно людей, то, что роднит их с нами. А уже затем научаемся распознавать человеческое и в животном, сродняя их с собой, учась не быть жестокими с ними (отчего многих этот процесс тревожит – тем, насколько способен разворачиваться в обратную сторону, через снятие жёсткой границы между человеческим и животным, не открывая ли больший простор к признанию допустимым в отношении человека того, что ранее почиталось не-человеческим?..).
23.VI.2026
*Прослеживать историю человека как биологического вида стало возможно на основании того, как близки или далеки одни гены от других, где очень важную роль играет феномен «генетического дрейфа», то есть накопления малых, незначимых с точки зрения внешних проявлений, изменений в генетическом коде, позволяющем – поскольку известна скорость накопления таких отклонений – определить расстояние между двумя особями.