Алексей Ильич Миллер, доктор исторических наук, профессор Европейского университета в Санкт-Петербурге – научный руководитель Центра изучения культурной памяти и символической политики ЕУСПб, а также член жюри премии «Жить вместе» в номинации «Память».
– Алексей Ильич, вы изучаете формирование коллективной памяти и символическую политику, и поэтому первый вопрос – почему мы запоминаем те или иные исторические события, а другие, не менее важные, оказываются на периферии общественного сознания?
– Есть два вида памяти – память индивидуальная, память конкретных людей, которые помнят свой опыт, то, что с ними случилось, или наоборот, вытесняют эту память о своём опыте как что-то травмирующее и неприятное. Если же мы говорим о том, что называется коллективной памятью, то это не память в обычном смысле этого слова, а результат того, как система коммуникаций в обществе подчёркивает значение одних событий и маргинализует другие.
Понятно, что в тот момент, когда уходят непосредственные участники событий, мы можем говорит не о памяти, а об определённом культурном конструкте. Наверное вы знаете, как поколения стариков, которые сорок лет тому назад пережили какое-то огромное событие, типа мировой войны, очень часто вспоминают не реальные события, а как бы заученный миф, рассказывают то, что привыкли рассказывать.
Это довольно сложный комплекс понятий, которым занимается то, что мы называем Memory Studies, изучение культурной памяти.
То, какие события важные или не важные, зависит от точки зрения людей, которые сегодня обращаются или не обращаются к этим событиям. То есть в некотором смысле наше обращение к событиям прошлого обусловлено той ситуацией, в которой мы находимся сегодня.
Алексей Миллер. Фото: eusp.org– В нашей стране за последние сто лет несколько раз создавалась новая концепция коллективной памяти. С какими целями в каждый исторический период это делалось и каких целей таким образом удалось достигнуть?
– Я бы сказал так: в нашей стране за последние сто лет было несколько успешных попыток создания новой коллективной памяти и несколько неуспешных попыток сделать это.
В конце существования Российской империи, последние несколько лет, был период очень активной работы с памятью. Тогда случилось несколько юбилеев, начиная с 1909 года и до 1913 года, когда отмечали 300-летие династии Романовых, каждый год были годовщины крупных исторических событий, к которым обращались, с которыми работали. Это, в основном, был нарратив о военном величии Российской Империи.
Потом у нас была, так сказать, революционная концепция памяти, в которой Российская Империя отвергалась, все оценивалось с классовых позиций. Так, Суворов в этой концепции был преступник, который подавил героическое восстание народа под руководством Пугачева, и так далее. Эта концепция просуществовала до начала 1930-х годов, и в общем она повлияла на умы. Главной фигурой в этой работе был академик Михаил Покровский, историк, трактовавший с позиций марксизма всю историю с древнейших времён.
Следующий конструкт – это 1930–1940-е годы и то, как Сталин частично восстанавливает преемственность. Выдающиеся полководцы имперской поры снова становятся героями, появляются ордена Кутузова, Суворова и так далее, военным возвращают погоны, снова появляется много всякой другой символики, которая раньше оценивалась как абсолютно нелегитимная, принадлежащая эксплуататорским классам.
Следующей интересной попыткой переформатировать историческую память было брежневское время, когда к мифу об Октябрьской революции как основанию нового государства добавляется миф Великой Отечественной войны. Потом у нас были перестроечные и постперестроечные ельцинские попытки работы с памятью. Они все были довольно неудачные, потому что отказаться от мифа Октябрьской революции, можно сказать, получилось, но ничего работающего нового создать не удалось. Поэтому во второй половине 1990-х Ельцин возвращается как к базовому к мифу Великой Отечественной войны.
Миф «новой России», которая возникает на принципиально иных принципах, долго не прожил. Возможности для создания новой системы координат были, но Ельцин и его коллеги эти возможности упустили.
А в начале 2000-х годов, после многих попыток трансформации коллективной памяти – некоторых успешных, некоторых – не очень новый президент Владимир Путин переходит от концепции «новой России» к концепции тысячелетней преемственности государства. И в общем, надо сказать, что в течение довольно долгого времени государство при Путине довольно успешно работало с коллективной памятью (чего нельзя сказать о современном этапе).
Да, каждый раз переформатирование концепции коллективной памяти преследовало конкретные политические цели. В начале 20-го века Россия столкнулась с революцией 1905 года, кризисом самодержавия. И самодержавие пыталось после поражения в Русско-японской войне реконструировать себя – с упором на восславление династии и былых успехов в военном деле.
Потом, после революции, новая власть большевиков строила свою идеологию на тотальном отрицании прошлого. Иосиф Сталин, укрепившись во власти, начал отчасти восстановление преемственности и отказ от этого революционного радикализма.
Брежнев сам был участником ВОВ, и строительство культурной памяти о Великой Отечественной войне было ему политически выгодно.
Что касается решения Владимира Путина о том, что будет выстраиваться концепция тысячелетней преемственности, оно было в некотором смысле вынужденным. Вспомните рубеж 1990-х – 2000-х годов: Путин приходит к власти в новом государстве, которому было на тот момент 10 лет, но в России той поры не было ни официально принятого гимна, ни официально утверждённого флага. То есть не было какого-то консенсуса даже по основным символам государства. Новому главе государства пришлось работать с этой подвешенной ситуацией.
– Как вообще возможна на правовом уровне борьба с фальсификацией истории, если мы в своём коллективном бессознательном «тут – помним, тут – не помним»?
– Такая борьба возможна, и у нас есть образцы. Было несколько судебных процессов против отрицателей Холокоста в Западной Европе. Может быть, самый знаменитый – судебный процесс в Австрии против британца Дэвида Ирвинга, который писал квазиисторические книжки, где доказывал, что Холокост придуман позднейшими историками. На этот процесс были приглашены историки – как эксперты, которые доказывали не только то, что Холокост был, но и то, что Ирвинг знал о тех документах и тех книгах, которые безусловно свидетельствовали о том, что Холокост был. То есть то, что он писал, было не результатом заблуждений, а результатом сознательной фальсификации. Ему даже дали срок – по-моему, года три. Так что в принципе такое возможно.
В большинстве стран Европы у нас сегодня есть законы, которые криминализуют те или иные трактовки истории. Но теперь это не вопрос о том, как мы доказываем сознательное намерение фальсификации истории – никто этим не утруждается. Это просто наказание за распространение более или менее запрещённых взглядов. Ничего, кроме сожаления, такая практика не вызывает.
– Мемориализация событий прошлого и наоборот, снос памятников – есть какой-то общий принцип, по которому это происходит? Работает ли тут «закон маятника»: чем сильнее натянуть интерпретацию истории в одну сторону, тем сильнее она будет пересматриваться, когда эта интерпретация себя исчерпает?
– В определённом смысле общий принцип есть – приходит новая власть и сносит старые памятники. Это довольно регулярная практика. На окраинах Российской Империи, которые получили независимость после 1917 года, сносились все памятники эпохи Российской Империи. Скажем, в Эстонии только один памятник погибшим морякам монитора «Русалка» уцелел – из многочисленных памятников, которые там были.
Про современные сносы памятников у нас говорят: никогда такого варварства не было – и вдруг опять (тут надо вспоминать покойного Виктора Черномырдина, именно этот его афоризм очень хорошо отражает ситуацию). Снос памятников, которые идеологически не соответствуют новой эпохе и новой власти, происходит систематически, испокон веков.
Работает ли здесь «закон маятника»? Нет, в основном не работает. Отчасти он может работать вот в каком смысле: если какое-то общественное движение вроде американского BLM не успело снести памятники на своём подъёме, то потом, на стадии отката, у них уже это не получается. Восстановление же памятников – довольно редкая штука. Это происходит только в тех случаях, если сменяется власть на каких-то спорных территориях. На Донбассе, где украинские власти посносили все памятники, которые маркировались как коммунистические, современная российская власть многие из них восстанавливает. Хотя не все и добавляет какие-то новые. То есть это маятник, который не всегда возвращается в максимально далёкую обратную точку.
– Сейчас мы в редакции «Стола» готовимся к 35-летию распада СССР, собираем свидетельства людей, так или иначе активно участвовавших в событиях той поры. И видим, что для них наступила пора мемуаров – как для активных участников ВОВ в 1970-х. Как вы думаете, мы дождёмся введения почётного звания «Ветеран Перестройки» и вообще пересмотра отношения к той эпохе, долгое время оценивавшейся в официальном дискурсе однозначно негативно? Ведь мы, журналисты, именно тогда получили возможность свободно писать, а вы, учёные – мыслить, изучать историю и общество…
– Не будет почётного звания «Ветеран Перестройки», потому что Перестройка была чередой преступлений и ошибок. Когда мы говорим об ошибках, надо помнить, что это были ошибки, вызванные своекорыстием, непониманием, идеализмом, прекраснодушием. Мотивы могли быть разными, в том числе – прекрасными (или ужасными), но в целом результаты Перестройки для жизни того поколения, которое прошло те годы, в значительной мере катастрофические.
Мы с вами, возможно, принадлежим к той малой доле населения России, которая выиграла от Перестройки. Но утверждать, что это опыт большинства, было бы очень эгоистично. На самом деле большинство населения пострадало.
Мы имели дело с кризисом, который по масштабам сопоставим с другими социальными катаклизмами 20-го века, потому что национальный продукт упал на 40%, и падение продолжалось 10 лет. Это значит, что жизненные стратегии жителей страны были превращены в неактуальные. Если вы посмотрите на графики насильственных смертей в это время – убийств и самоубийств – вы увидите зеркальное отражение глубины социального падения.
Мне очень трудно представить, что возникнет когда-нибудь такое время, когда положительный опыт сравнительно небольшого круга людей периода Перестройки станет восприниматься как общепринятая норма.
Перестройка и 90-е описываются современной властью очень критически: у власти, конечно, есть свои резоны и своя политическая выгода – но тут я в общей оценке готов согласиться. Это было время трагическое, время катастрофического непонимания и наивности многих людей, которые были активными деятелями того периода.
– Вопрос как члену жюри премии «Жить вместе» в номинации «Память»: чему посвящены проекты номинантов, что сейчас волнует сообщества, которые собираются вокруг темы народной памяти? Какие заявки вы могли бы отметить? И что даёт вам, как историку, работа в жюри?
– Это премия, которая стремится отмечать такие инициативы, которые способствуют возникновению каких-то форм совместной жизни. Мы обсуждали, в том числе, вопрос, что мы понимаем под совместной жизнью. Я последние два года продвигал идею, что нам особое внимание нужно уделять тем инициативам, которые создают условия для возникновения совместной активности поверх социальных барьеров. Когда проект реализуют люди, которые в обычной жизни не встречаются: например, горожане из Питера приехали в какой-либо провинциальный городок, там что-то создают, приносят туда свой и культурный, и денежный капитал – и вовлекают местных жителей, которые откликаются на инициативу приезжих чудаков.
Один из таких проектов – это инициатива активистов-музейщиков, которые приходят в определённый район города Самары и работают там с местными жителями, создавая музей той жизни, которая уже ушла, но которую люди ещё помнят. Местные жители несут в музей какие-то артефакты, обсуждают былую жизнь, и возникает совместность.
Ещё одна премия была дана проекту, который развивается в Башкирии и восстанавливает память жертв политических репрессий. Одна из катастрофических ошибок в современной политике памяти российского государства – это маргинализация тех довольно существенных достижений, которые были и у общества, и у государства в коммеморации жертв политических репрессий. Закрытие Музея Гулага – это, с моей точки зрения, безусловная ошибка. И то, что у нас на уровне личных, локальных инициатив тема памяти о жертвах политических репрессий сохраняется, то, что люди не испугались очевидного стремления государства загнать этот вопрос в тень – мне кажется очень положительным.
Я уже два года работаю в жюри премии «Жить вместе». И с помощью тех, кто основал эту премию, я изучал заявки предыдущих лет – уже как просто исследователь памяти. Мне кажется, что это очень полезная и очень информативная работа, позволяющая заглянуть в жизнь локальных сообществ, увидеть и, может быть, масштабировать какие-то инициативы.
Для меня это честь и почётная обязанность – быть членом жюри премии «Жить вместе» в номинации «Память». Пока зовут, буду участвовать, это в высшей степени полезно.