В 2026 году исполняется 35 лет разным знаковым событиям, которые подвели черту под той формой, в которой наше государство жило в советское время, и которые открыли новую страницу в истории. Одно из таких событий исторически совпало с событиями 19 августа 1991 года. Это был Первый конгресс соотечественников – событие, ставшее важной вехой в истории отношений России с русской диаспорой за рубежом, собравшее сотни представителей всех волн русской эмиграции из десятков стран мира. Доктор исторических наук Ярослав Викторович Леонтьев, профессор МГУ им. Ломоносова, рассказывает, как он, тогда молодой историк, должен был брать интервью у русских эмигрантов, приехавших на конгресс, а очутился в Белом доме, готовящемся к штурму.
– Ярослав Викторович, как вы оказались на Конгрессе соотечественников? Что это был за проект, в котором вы участвовали?
– Известный историк Владлен Георгиевич Сироткин, профессор Дипломатической академии, где я в то время работал младшим научным сотрудником научно-исследовательского отдела, договорился с руководством Российского телевидения (которое появилось за год до того) о том, что мы будем выходить каждый день в телеэфир с Конгресса соотечественников. А потом по итогам взятых нами интервью будет подготовлен фильм, который покажут по Российскому телевидению.
Конгресс проводился по решению правительства и Верховного Совета РСФСР. В эмиграции произошёл определённый раскол по отношению к этому мероприятию. В «Русском слове» писали, что это ловушка со стороны КГБ, что не следует откликаться и самим идти в мышеловку добровольно. Но в основном противниками конгресса были представители третьей волны эмиграции. А представители первой волны – вернее, их русскоязычные дети – решили активно участвовать и приехали из самых разных стран – от Америки до Австралии. Были и представители второй волны – мне довелось с ними пообщаться.
Некоторые представители третьей волны несмотря ни на что тоже решили приехать. Например, на конгрессе был Кронид Любарский, диссидент, астроном: по его инициативе в мордовском лагере, где он отбывал заключение, в 1974 году была впервые проведена коллективная однодневная голодовка 30 октября, и этот день стал Днём политзаключённых. Сначала это был неформальный день сопротивления, в который правозащитники и диссиденты старались проводить демонстрации, а потом уже и официальный день памяти, включённый в государственный федеральный реестр. Именно 30 октября 1990 года был открыт Соловецкий памятник на Лубянской площади.
Фото: из личного архива Ярослава Леонтьева– А как же Мстислав Ростропович, он же приехал на конгресс?
– Нет, Ростропович как раз не хотел приезжать, он принадлежал к тем, кто относился к этой идее с предубеждением. Но он воспользовался приглашением и прилетел в Москву в разгар событий, получив визу прямо в аэропорту, чтобы разделить участь своих друзей, стать свидетелем и участником происходящего.
– Вы успели начать работать над фильмом о Конгрессе соотечественников? В чём заключалась ваша задача?
– Открытие должно было состояться 19 августа 1991 года, но конгрессмены начали приезжать раньше. Мы вселились в штабной номер в гостинице «Россия» 17 августа, в субботу. Моя задача была сложно сказать в чём – скорее, в историческом консультировании как помощника Владлена Сироткина. А съёмочная группа состояла из двух корреспонденток, оператора, администратора и – как куратора проекта – самого профессора Сироткина.
Мы приступили к работе, и первая запись была довольно эпохальная. Сироткин брал интервью у епископа Василия Родзянко на речном трамвайчике, у причала рядом с гостиницей «Россия». Естественно, владыка Василий рассказывал, как его дед, Михаил Владимирович Родзянко, председатель IV Государственной Думы, как раз принимал отречение Николая II, какую он роль в этом играл, послав Александра Гучкова и Василия Шульгина на станцию Дно.
– Они говорили об этом в канун того, что произойдёт спустя два дня. Как писал Шульгин, в 1917-м страна «слиняла за три дня». Удивительно, что такая беседа происходила перед тем, как это случится во второй раз за ХХ век.
– Понятно, что ни владыка Василий, ни профессор Сироткин не могли быть осведомлены о планах создания ГКЧП, но это было очень символично и промыслительно. Шёл разговор о том, как в считанные дни и часы произошло крушение Российской империи, и никто не знал, что в следующий раз страна слиняет за три дня буквально послезавтра.
Мы тёплым августовским вечером катались по водам Москвы-реки и беседовали о ключевой развилке российской истории. Это было первое интервью.
На следующий день профессора Сироткина не было, по случаю воскресенья он мне перепоручил историческую часть, и телекамера оставалась ночевать у нас в номере гостиницы «Россия». Днём подъехал оператор, и мы отправились в Донской монастырь, где, как я понимаю, была первая патриаршая служба после его возвращения РПЦ. На вечерней службе были конгрессмены, и я взял первое интервью у представителя второй волны, художника, ученика Грабаря Константина Чекереса, который попал в плен во время Великой Отечественной, оказался в зоне американской оккупации и стал невозвращенцем – такая типичная траектория судьбы представителя второй волны. Мы беседовали с ним на могиле у Чаадаева – я специально выбрал эту точку для разговора о судьбе России и смысле истории. Мой собеседник рассуждал о происходящих на глазах переменах, но, опять же, невозможно было представить то, что произойдёт завтра. (Кстати, в этом году 200 лет возвращению Чаадаева из-за границы, он вернулся после приговора его единомышленникам декабристам. И возвращался сознательно – как фаталист: он не мог предречь того, что может с ним произойти, не будет ли он арестован.)
– Как вы узнали, что начался путч?
– Наступает утро 19 августа. Ранним утром в наш гостиничный номер звонят, берёт трубку администратор нашей съёмочной группы, и ему из офиса «Российского телевидения», с Тверской-Ямской, сообщают, что помещения блокированы десантниками, которые зашли в здание. Все камеры телевидения арестованы, и единственная неарестованная камера «Российского телевидения» находится у нас в номере. Дано было ценное указание работать этой камерой не только в рамках Конгресса соотечественников, а использовать её для съёмок всего происходящего.
Первый Конгресс соотечественников с участием около 700 соотечественников из стран дальнего зарубежья, проходящий в Москве с 19 по 31 августа 1991 года. Фото: Марина Юрченко / РИА НовостиПонятно, после этого было уже не до сна. Быстро позавтракав, я отправился посмотреть, что происходит, на Красную площадь, до которой было два шага. Но там ничего не происходило. Был обычный будничный летний день, много туристов, всё совершенно спокойно. Ещё, видимо, не распространилась информация, не состоялась та знаменитая пресс-конференция членов ГКЧП.
Поскольку у меня была аккредитация и туда уже выдвинулась наша камера, я прошел в Кремль через Боровицкие ворота. Там шла Божественная литургия в Успенском соборе – первое богослужение за 73 года.
А уже после, рядом с Библиотекой им. Ленина, я увидел бронетехнику. Народ уже был возбуждён, мне встретились и сторонники ГКЧП – в частности, один знакомый сотрудник Ленинки, сторонник общества «Память», противник либеральной перестройки, – он был очень доволен, язвителен, не преминул мне шпильку подпустить. Нам надо было идти на открытие конгресса, поэтому я не особенно толкался среди этих танков.
У гостиницы «Россия» мы погрузились в автобусы и поехали по Тверской. Уже в окна мы наблюдали толпы рассерженных горожан с триколорами – такое броуновское движение в разных направлениях. Нормальное автомобильное движение было нарушено. Проехать было трудно, но у нас были милицейские машины сопровождения. Через стёкла автобусов мы наблюдали, как в замедленной съёмке, всё происходящее. В этот момент было настроение, что ГКЧП, располагающее силовиками, армией, сейчас начнет сворачивать перестройку, в том числе экономические процессы, возьмут за шкирку кооператоров...
– Соотечественники серьёзно испугались происходящего?
– По-разному. Накануне я договаривался об интервью с одной пожилой эмигранткой, представительницей первой волны, дочкой белого офицера. Кажется, её звали Марина Воробьёва, и на следующий день она улетела обратно. Сильно пожилые люди, которые не хотели рисковать, так и поступили.
Но, как выяснилось, упаднические настроения были далеко не у всех. Приехав в Концертный зал имени Чайковского, где должно было состояться открытие, мы расселись в ожидании. Это была затянувшаяся немая сцена, мы шептались, переговаривались, никто ничего не понимал. Видимо, ждали каких-то первых лиц, которые должны были открыть Конгресс соотечественников, но ничего не происходило. Всё это тянулось довольно долго. Вдруг на сцену вышел показавшийся мне, из моего 25-летнего возраста, пожилой господин (потом я узнал, что он был 1922 года рождения, тогда ему было 69 лет). Это был, как выяснилось в дальнейшем, Сергей Павлович Петров, я с ним потом познакомился. Он вышел на сцену и неожиданно для всех произнёс, что, дескать, мы не должны поддаваться панике, не должны улетать обратно, а надо остаться со своим народом, со своей страной, куда мы так стремились, и что на наших глазах происходят важнейшие исторические события, и мы должны в них участвовать. И ещё он сказал, что Россия не погибла прежде и сейчас Россия тоже не погибнет, что бы ни произошло.
Сергей Петров был сыном колчаковского офицера Павла Петрова, родился в Китае, потом отец перебрался в Штаты. У отца была интересная биография: выходец из крестьянской семьи, окончивший военное учебное заведение за казённый счёт, стал кадровым военным, участвовал в Первой мировой, оказался в Академии Генштаба, к 1918 году был подполковником, был в доверительных отношениях с Владимиром Оскаровичем Каппелем. Потом они оба перешли на сторону Народной армии Комуча. А после Омского переворота Колчака Павел Петров прошёл весь путь армии Колчака, участвовал в Сибирском ледяном походе. И он, и Каппель стали генералами. В отличие от Каппеля и Колчака, Петров прорвался в Забайкалье и ушёл в Китай. Он оставил воспоминания, которые были опубликованы. Сергей Павлович Петров уже в пенсионном возрасте решил заняться историей, и когда стали доступны российские архивы, он стал в них работать, издавал книги по истории Гражданской войны.
Когда вышли из зала имени Чайковского, я оказался рядом с одним участником конгресса и даже успел запомнить его имя: это был Григорий Фрейдин – филолог, историк литературы из Беркли, представитель третьей волны.
Наши корреспондентки с камерой куда-то исчезли, но потом выяснилось, что именно этой камерой была снята трагедия в Смоленском тоннеле, когда погибли Комарь, Усов и Кричевский.
Прощание с Ильей Кричевским, Дмитрием Комарем и Владимиром Усовым, погибшими при защите Белого дома 21 августа 1991 года. Фото: Борис Бабанов / РИА НовостиА мы с Григорием Фрейдиным на площади Маяковского вдруг – как отсылку к 1917 году – увидели какой-то допотопный грузовик типа полуторки. Мы с нашими бейджиками вдруг оказались в кузове и поехали по Садовому кольцу, доехали до высотного здания на Баррикадной. Обойдя это здание как раз там, где недавно был взрыв в кафе, пошли по направлению к Белому дому, где строились разные линии баррикад. Мы с Фрейдиным приняли в этом строительстве участие, а потом двинулись дальше – и потерялись. Я потом о нём ничего не слышал аж до 2022 года, когда узнал, что Григорий, оказывается, первый муж моей хорошей знакомой знаменитой журналистки Маши Слоним, внучки наркома Литвинова. Написал ему в соцсетях, описал наши приключения – и он ответил, что да, это действительно был он.
– В Белый дом вас пустили по аккредитации Конгресса соотечественников? Что вы там делали?
– Да, я по своей аккредитации зашёл внутрь Белого дома и провёл там ночь, самую главную и решающую, когда «Альфа» и «Вымпел» отказались от штурма, когда происходила кульминация событий.
Сказал, что я как журналист хочу предложить свою помощь. Меня направили в радиорубку, где взглядовцы осуществляли вещание на коротких волнах, и, как я понимаю, их эфиры по громкоговорителям сразу же транслировались для защитников снаружи. Кстати, там я встретил Ростроповича, но не видел знаменитую сцену, как он держал автомат уснувшего защитника на его плече в бронежилете. В тот момент он просто ожидал, когда ему дадут слово в радиоэфире. У меня в руках была листовка с указом Ельцина, и он на ней расписался.
Поскольку я не радиожурналист, меня отправили в кабинет Сергея Адамовича Ковалёва, в Комитет по правам человека. Я сидел в предбаннике, между двумя кабинетами: в одном – Ковалёв, в другом – его зам Николай Аржанников. Я принимал сводки от сидевших на телефонах помощниц Ковалёва, потом сам стал принимать звонки. И затем относил эти сводки в радиорубку.
– Кто вам звонил? Что сообщал?
– Например, из Киева позвонили и сказали, что киевляне выходят на улицы, но технику не ввели, хотя ждут с часу на час. Позвонил Арсений Рогинский, удивился, услышав мой голос: «Что-то вы тёплое место себе нашли» (а там действительно было теплее, чем на улице). Пользуясь паузами, я звонил знакомым девушкам и говорил, что нас будут с часу на час штурмовать. По внутреннему радио действительно объявили, что начинается штурм – чтобы мы отошли от окон.
Колонны военной техники на Калининском проспекте (ныне улица Новый Арбат) в Москве. Фото: Владимир Федоренко / РИА Новости– Какая была атмосфера в этот момент в Белом доме?
– По зданию почему-то протянули пожарные шланги – наверное, на предмет попаданий снарядов и возгораний. Окна были укреплены мешками с песком, а в некоторых местах были разбросаны пустые бутылки – как мне потом сказали, чтобы штурмующие в темноте падали. Свет был повсюду вырублен. Перед этим всем раздали противогазы.
Прохаживаясь по коридорам, в тусклом свете дежурных лампочек я повстречал идущего навстречу Руцкого в бронежилете и с автоматом, Явлинского в непривычном джинсовом костюме. Возвращаюсь в кабинет Аржанникова, а он уже пистолет выложил на стол (Николай Аржанников был выгнан из МВД за то, что создал милицейский профсоюз в Ленинграде). Захожу в кабинет Ковалёва, а он дремлет на сдвинутых стульях с погасшей беломориной…
Утром 21 августа, когда начало рассветать, пошёл занудный дождь. От окон уже не отгоняли, я смотрел и видел, что народу – кот наплакал, никаких толп защитников, пробегали отдельные люди с зонтами. Было неутешительное впечатление. Потом вдруг стало ясно, что ночь закончилась, ничего не произошло – и возникло ощущение какого-то перелома. Я был в летней одежде, замёрз, и сказав, что обязательно вернусь, поехал домой утепляться. Хотел взять свою солдатскую шинель, надеть сапоги – чтобы быть готовым ко всему.
Дома я заснул, а когда проснулся, родители мне объявили, что члены ГКЧП полетели в Форос.
- Когда и куда вы вернулись, что удалось увидеть? Видели ли, как свергли Дзержинского с постамента?
- Поспав и переодевшись, я отправился обратно в наш штабной номер в гостинице «Россия». Было непонятно, где наша телекамера, и Конгресс не происходил – многие участники тоже были у Белого дома. В общем, я пошел работать свидетелем истории. Такие мозаичные впечатления: например, я оказался в районе Старой площади, когда опечатывали двери в ЦК КПСС. А потом пошел на Лубянскую площадь, и там как раз толпа народа собралась у памятника Дзержинскому. В елках напротив Лубянки меня окликнул мой одноклассник, который учился в Высшей школе КГБ – я ему посоветовал, куда ехать сдаваться.
На Лубянской площади шел стихийный митинг, предпринимались попытки заарканить монумент Дзержинскому тросами. Потом всех начали вытеснять какие-то крепкие люди.
- Люди были оттеснены, чтобы никого железным Феликсом не прибило?
- Да. Меня с моим вездеходным бейджиком не оттеснили, потому что подъехали два примечательных человека, одного я видел впервые – это Евгений Севастьянов, который потом возглавил Московского управление КГБ (объявлен иноагентом) , и Сергей Станкевич, который был заместителем мэра Москвы. Поскольку со Станкевичем я был знаком по линии Московского народного фронта и Советской ассоциации молодых историков (САМИ), Станкевич мне разрешил остаться около памятника.
У меня был с собой диктофон. Кассета, к сожалению, утрачена, а на эту кассету я как раз записал блиц-интервью с рабочими, которые осуществили демонтаж памятника. Я подходил из внутреннего круга, и записывал с присутствующими интервью. Встретил там историка диссидентского движения Александра Даниэля, историка литературы Сергея Шумихина, некоторых других знакомцев.
Попытка сноса памятника Феликсу Дзержинскому во время митинга в августе 1991 года. Фото: Борис Кауфман / РИА Новости- А что соотечественники? Конгресс же продолжался до 31 августа?
- Да, дальше возвернулся в свое русло Конгресс соотечественников, вернулась наша героическая телекамера, профессор Сироткин. И мы продолжили работу. Сейчас какая-то мозаика, все происходило довольно сумбурно. Помню, что я брал какое-то интервью у Никиты Михалкова. Затем Кронид Любарский пригласил меня к писателю Марку Харитонову, там в квартире были Владимир Лукин, Юлий Ким, Лев Копелев (он тоже воспользовался визой и прилетел).
- По всей Москве тогда шли митинги? Трудно же было вернуться домой, когда все так перевернулось!
- Помню момент похорон погибших Дмитрия Комаря, Владимира Усова и Ильи Крического, траурный митинг на Манежной площади, и огромное похоронное шествие, которое тронулось к Ваганьковскому кладбищу. Примечательный момент: на Манежной площади в толпе я встретил разговаривающего с народом несколько растерянного Юрия Афанасьева. Его вид показался мне потерянным, не был тем вальяжным Афанасьевым, который был моим ректором в Историко-архивном институте, нардепом СССР, лидером Межрегиональной депутатской группы. Думаю, это объяснялось тем, что Афанасьев и Коротич 19 августа находились за границей. Виталий Коротич раздавал интервью, призывал формировать правительство в изгнании, что-то вроде этого. Итеперь Афанасьева не позвали на трибуну траурного митинга. Мстислав Ростропович прилетел в охваченную путчем Москву, а эти господа-демократы вовсе не поспешили к кульминации событий, И видимо, не понимали, как к ним отнесутся победители. Это мне тоже запомнилось.
А потом ко мне завалился мой иркутский друг Игорь Подшивалов, с подробным рассказом, что происходило на баррикадах. Рассказывал о концерте Кинчева и Сукачева, о роке на баррикадах – концерт случился, когда опасность миновала, а баррикады еще оставались. Но до этого было все серьезно: Подшивалов со своей анархистской баррикадой собирались отбиваться до последнего коктейлями Молотова, потом поджечь баррикаду номер шесть, пробиться в здание СЭВа, если останутся в живых, а напоследок договорились запеть «Врагу не сдается наш гордый варяг». Но к счастью, все закончилось рок-концертом.
- Была ли в те дни 35 лет назад в Москве атмосфера эйфории?
- Если говорить о соотечественниках, я наблюдал, как сияли их лица, ведь история повернулась к ним лицом. С их точки зрения, восторжествовала историческая справедливость, Божий промысел свершился.
Это были люди, оказавшиеся в эпицентре свершившихся ожиданий их дедов и отцов. Все, что казалось несбыточной сказкой, произошло – причем именно как в сказке. Для них это было особенно фантастично. У меня осталось запись видео того, что происходило на квартире Марка Харитонова, собравшиеся там просто захлёбывались от радости, все словно помолодели на 20 лет. Юлий Ким прямо на моих глазах импровизировал, сочинял куплеты.
Тверская улица, 1993 год. Фото: из личного архива Ярослава ЛеонтьеваЛев Копелев, правда, сказал, что предстоит грандиозная работа, и будут совершены ошибки. Но его мало кто услышал.
- А сейчас, спустя 35 лет, вы как оцениваете свои приключения в те дни? Повторили бы?
- Много раз на своих лекциях в МГУ не без пафоса говорил своим студентам (а среди них однажды была первокурсница Лера Янаева, внучка главного ГКЧПиста), что, повернись история вспять, я бы не раздумывая, был бы там, на строительстве баррикад, снова и снова.
А сейчас, четверть века спустя, готов ли я повторить это? В 1850 году, по крайней мере, половина из декабристов не вернулась бы на Сенатскую площадь. С Достоевским в 1874 году все ясно. У Петра Кропоткина и Льва Тихомирова спустя 25 лет после прихода в кружок Чайковского были диаметрально противоположные ответы на этот вопрос.
А когда в сентябре 1941-го вели на расстрел Марию Спиридонову, вспоминались ли ей костры возле Смольного осенью 1917-го? Затрудняюсь ответить.
В эти 35 лет было много трагических событий, которые могли бы не произойти. От октября 1993 года до нынешних трагедий, о которых тогда и помыслить было невозможно. Пожалуй, я знаю ответ на мучительный вопрос к самому себе. Нет, меня бы на тех баррикадах все же, пожалуй, не было бы. Вернее, не было бы, как участника, инстинкт историка все равно привел бы туда, как Карамзина на Сенатскую площадь 14 декабря 1825 года.
Но тогда, четверть века назад, как некогда сказал покойный Подшивалов, мы «играли по-честному».