Польское восстание 1863–1864 годов под руководством шляхты и ксендзов вызвало в русском общественном мнении оживлённые дебаты по поводу путей русификации в Западном крае. «Полонизм» и католицизм образовали союз, подрывающий могущество Российской империи. Позиции польской национальной культуры виделись многим как более статусные ввиду того, что поляки представляли собой «дворянскую нацию» по сравнению с местным крестьянством, ещё не мыслившим в национальных категориях и способным стать жертвой полонизации и включения в польский национальный проект.
Польский вызов породил в ответ две разные стратегии, которые предлагали российские интеллектуалы и чиновники. Основывались они на разных представлениях о том, что же является базисом польскости как таковой: язык или религия.
Внедрение русского языка в Западном крае
В 1848 году император Николай I запретил использование русского языка в богослужении неправославных исповеданий. Это было вызвано опасениями прозелитизма в русской среде, что, по мнению властей, представляло угрозу для легитимности самодержавия. Но сфера использования польского языка была куда шире костёла. В частности, в некоторых сельских белорусских школах обучение производилось на польском языке, а в военно-учебных учреждениях на польском преподавали Закон Божий. Очевидно, что такое положение дел шло вразрез с намерениями сделать население Западного края более лояльным российскому государству. При этом надо учитывать специфику политики Николая I, стремившегося к союзу с католическими державами Европы и подписавшего в 1847 году конкордат с Ватиканом.
Портрет императора Николая I. Фото: ГИМПосле подавления польского восстания появились предложения о переводе обучения в народных школах и военно-учебных учреждениях на иной язык. И тут возник вопрос: на русский или же на белорусское наречие? В пользу первого была его роль фундамента русского триединства, в пользу второго говорили постепенность и мягкость изменений. Одни и те же российские чиновники (например, попечитель Виленского учебного округа Александр Ширинский-Шихматов) в разное время выступали то за русский, то за белорусский язык. Но объективные обстоятельства вскоре всё расставили по местам: белорусский язык имел множество локальных версий, поэтому предпочли великорусский вариант.
Главные решения при этом были приняты возглавившим Западный край в 1863 году генерал-губернатором Михаилом Муравьёвым. Он издал циркуляр, запрещающий обучать православных белорусских крестьян Закону Божьему по польским катехизисам. В 1864 году в гимназиях и прогимназиях вводилось преподавание того же предмета на русском языке. В 1865 году власти края разрешили печатать пространный римско-католический катехизис на русском языке, а на следующий год то же самое было осуществлено в отношении краткого катехизиса. При преемнике Муравьёва Константине Кауфмане католический Закон Божий стал преподаваться в народных училищах на русском языке.
Константин Кауфман. Фото: из журнала «Всемирная иллюстрация»Но при переходе на обучение на русском языке некоторое время не решалась другая важная задача – перевод на русский язык католического богослужения. И тут мы подходим к ключевой теме статьи: возникновению среди русской патриотической интеллигенции раскола по поводу необходимости данного шага.
Национализм Каткова против «народности» славянофилов
Распространение и развитие в русской интеллектуальной среде XIX века модерного национализма требовало переосмысления содержания понятий «нация» и «народ». Если апеллирующие к концепту «народность» славянофилы считали главной чертой народа его религию, то представители новой генерации русского национализма утверждали, что в соответствии с современными понятиями о нации ключевое значение приобретает язык как главная черта культуры.
Празднование 900-летия крещения Руси 15 июля 1888 года. Фото: Н. А. Найдёнов / Главархив МосквыИсходя из подобных представлений, русский националист, редактор «Московских ведомостей» Михаил Катков утверждал, что католическое население Западного края, которое считает себя русским (и даже называет конкретную цифру – 93 тысячи человек, но она неточная, так как при переписи 1897 года около миллиона жителей Западного края, назвавших родным белорусский язык, причислят себя к католикам), имеет полное право быть составной частью русской нации: «Чем принимать папского нунция, лучше не изгонять русских людей, ставших членами хотя и чуждой нам, но признаваемой нами церкви». При этом публицист признавал, что православие является подпоркой русского государства и должно поддерживаться им, но главной дефиницией национальности для него выступал язык. Кроме того, по его мнению, оставление белорусов-католиков за пределами русификации делало их лёгкой добычей полонизаторов. Именно поэтому Катков выступал за «решительное отделение полонизма от католической церкви», дабы превратить католицизм в лояльную Российской империи и совместимую с русской культурой конфессию. По мнению публициста, польский язык не был господствующим в Западном крае, но он являлся языком католицизма, и это представляло угрозу.
У Каткова были сторонники, причём попадались они даже в церковной среде. Так, могилёвский архиепископ Евсевий утверждал, что языковая русификация предпочтительнее даже для перехода на формирующийся белорусский язык потому, что последний, «будучи сам в себе наречием общего славянского языка, в западном крае издавна был подготовляем в орудие Римской пропаганды, чтобы народ обратить в католичество и ополячить».
Каткову оппонировали славянофилы в лице Ивана Аксакова, опиравшиеся на этноконфессиональное понимание народности. Аксаков выступал против совместимости русской национальности с «латинством» и «присоединение всех католиков русского происхождения к православной церкви». Введение русского языка в католическое богослужение славянофильский мыслитель считал опасной уступкой польским ксендзам, которая позволит им проповедовать своё учение уже среди православных. Более того, Аксаков считал необходимым переводить на жмудский язык православное богослужение, дабы способствовать отходу литовцев от католицизма.
Иван Аксаков. Фото: ГИМУ Аксакова тоже были свои сторонники среди православного духовенства – например, митрополит Литовский и Виленский Иосиф, который критиковал предложение о переводе католического богослужения на русский язык следующим образом: «Делая католицизм понятнее и доступнее для православных, оно облегчает пропаганду между ними католического учения; в этом смысле католицизм на русском языке грозит опасностью не только здешнему краю, но и всей России. Русский язык в католицизме придаст последнему ещё более силы, сделав его понятнее и, так сказать, народнее для здешнего белорусского населения».
Отдельная точка зрения была у узкого круга деятелей, предлагавших для победы над польским проектом осуществить «обратную унию». Речь идёт о бывшем главе Минской православной епархии архиепископе Антонии, редакторе Адаме Киркоре и минском предводителе дворянства Евстафии Прушинском, которые направили в III Отделение записку с подробным проектом «Российской Кафолической церкви». Согласно их замыслу, необходимо было осуществить делатинизацию и деполонизацию догматики и обрядности Римско-католической церкви, таким образом подорвав её положение. Такая позиция была посередине между Катковым и Аксаковым. Впрочем, муссировавшиеся в прессе слухи о возможности новой унии вызывали опасения сторонников Российской империи. В частности, сторонник идей русского триединства Михаил Коялович писал, что «вовсе нежелательно, чтобы вторая, обратная уния церквей была такою же коварною и пагубною для народа Западной России, как была первая церковная уния».
Михаил Катков. Фото: из книги «Галлерея русскихъ писателей»Таким образом, переход богослужений на русский язык для модерных русских националистов означал культурно-языковую ассимиляцию населения Западного края, в то время как для сторонников народности он выглядел средством для окатоличивания всё новых и новых кругов русского населения.
Решение правительства
Споры о месте русского языка в Западном крае несколько лет оттягивали принятие окончательного решения. В итоге в 1869 году Особый комитет МВД Российской империи решил, что необходимо содействовать тому, чтобы «вошло в сознание тамошнего населения, что можно быть католиком и вместе с тем и русским». Действие николаевского указа 1848 года было отменено Александром II, но введение русского языка в богослужение «иностранных» (не только католической) конфессий утверждалось лишь в качестве рекомендательной меры.
Впоследствии правительственная политика в отношении русских католиков продемонстрировала свою внутреннюю противоречивость. С одной стороны, «полонизм» и католичество были тождественны. С другой стороны, власти не могли согласиться на ассимиляцию белорусов-католиков поляками. Националистический дискурс не был принят полностью, хотя частично вошёл в язык чиновников. Стратегия на располячение костёла имела место, но не носила всеобъемлющего и подавляющего характера. Можно признать, что сослужить роль барьера для полонизации белорусского населения она смогла лишь частично.
Как покажет будущее, язык выдвинется в качестве главного оружия национализмов. Более того, к нему станут прибегать даже те государства, которые не являются национальными. Усилия властей Австро-Венгрии по оформлению украинского языка сделали украинский национальный проект более продвинутым, нежели не пользовавшийся поддержкой из-за рубежа белорусский. Старый принцип эпохи абсолютистских монархий «чья страна – того и вера» уступил место новому национальному принципу «чей язык – того и государство». До логического конца этот принцип доведут уже большевики, своим проактивным языковым нациестроительством поспособствовав демонтажу проекта русского триединого народа.
И тут снова резонно задаться вопросом: почему же в Русской православной церкви до сих пор нет распространённой практики богослужения на русском языке? Неужели кто-то в проектах нациестроительства действительно мыслит реальным существование «церковнославянского народа»?