В №18 «Литературных прибавлений» к газете «Русский инвалид» от 30 апреля 1838 года была опубликована поэма М.Ю. Лермонтова «Песня про царя Ивана Васильевича, молодого опричника и удалого купца Калашникова». То, что в основе этого произведения лежат какие-то подлинные события, произошедшие в Москве, отмечено во многих трудах литературоведов, но особенно в подробности этого происшествия никто не вникал. Меж тем история, послужившая Михаилу Юрьевичу толчком для написания изумительного по форме произведения, сама по себе хороша, как маленький роман, хотя целиком взята из уголовной хроники давно минувшего века. Пересказ её был опубликован в девятой книге журнала «Исторический вестник» за 1884 год.
Из старой полицейской хроники
Узелок этого жизненного сюжета завязался вскоре после окончания польской кампании 1831 года, когда, получив отпуска из своих полков, в Москву, чтобы «встряхнуться», покутить, отдохнуть от трудностей походной жизни, съехалось много офицеров. Все господа военные получили усиленное жалование, наградные суммы и компенсации за ранения, выданы им были средства для оплаты «прогонов» при проездах, а потому денежки у них в карманах шевелились. По стечению таких приятных обстоятельств чередой пошли по всей Москве кутежи да пирушки, картежная игра да волокитство.
Радуясь жизни, молодые люди наперебой дерзко шалили и проказничали, но особенно на этом поприще отличались двое – некие поручик гвардии и гусарский штаб-ротмистр, имён и фамилий которых источник не сообщает. Обойдёмся же без них и мы.
Оба были приятелями, богачами и кутилами, равными друг другу, и как это часто бывает, пошло между ними что-то вроде соревнования – кто сумеет больше удивить и отличиться. Если один давал роскошный завтрак, другой закатывал великолепный обед. Коли гвардеец нанимал кавалькаду троек для дальней загородной прогулки, то гусар в большой компании приятелей три дня кряду кутил у цыган, да так, что табор ходуном ходил!
Когда поручик увёз прямо из театра актрису и поселил её где-то в городе, штаб-ротмистр счёл необходимым не просто «сделать ответный ход», а превзойти своего приятеля. Задумал он увезти не просто актрису, которые тогда считались родом «гетер», а чью-нибудь красавицу-жену.
Какой-то оставшийся безвестным доброхот нашептал ему, что есть де купеческая жена, совсем молоденькая красавица – замуж её отдали 17 лет, и с тех пор муж её держит в строгости, никуда из дому не выпуская. Что двигало этим человеком, задумавшим увести эту ни разу им не виданную женщину, теперь уже не скажет никто. Однако именно такое решение было принято, и господин штабс-ротмистр по всем правилам военной науки прежде всего отправился на рекогносцировку, производя разведки местности.
***
Купец, над семьёй которого незримо ещё нависло несчастье, был человеком молодым, состоятельным и дельным. Дом его возле Рогожской заставы был устроен «чинно», как от дедов заведено было: жили семейно, с матушкой, приживалами и домочадцами в большой городской усадьбе со всеми службами, обнесённой вокруг крепким забором.
Глава семейства каждый день с утра пораньше на своих рысаках отправлялся в Гостиный двор «дела делать», а домой возвращался только к вечеру. Супруга его из дому вовсе никуда не выезжала, а если и выходила, то только в церковь да к родне, и то не иначе как в сопровождении мужа или со старухой-свекровью.
Всё это лихой гусар высмотрел, когда, переодевшись по-купечески, несколько дней слонялся по Рогожской части, наблюдая за порядками дома, из которого хотел увезти хозяйку. Увидел он и ту, на которую нацелил свои помыслы. И она ему, что называется, «глянулась».
Сначала он хотел, заведя знакомство с мужем, проникнуть в дом и уговорить купчиху бежать с ним добровольно. Однако купец знакомиться с офицером не пожелал. Тогда, подкараулив раз купчиху, шедшую из церкви, кавалер попытался с ней заговорить. Но та не ответила, а сопровождавшая её свекровь заругалась и прогнала молодчика прочь.
Иллюстрация С.С. Соломко. Фото: общественное достояниеВсё это только подхлестнуло азарт озорника, и гусар решил действовать просто, по принципу «была – не была». Он нанял молодцов, за деньги готовых на что угодно, приготовил сильную тройку с лихим кучером и засел в засаде, поджидая.
Когда женщины шли от вечерней службы из церкви, недалече от их дома налетели на них молодцы, отбросили свекровь в сторону, а жену-молодку утащили за угол, завернули её в шубу, уложили в сани, и тройка резво взяла с места. Когда на крик старухи сбежался народ – похитителей уж и след простыл. Послали к мужу, тот обратился в полицию, но толку вышло мало: ни жены, ни тех, кто её увёз, не нашли.
***
Три дня спустя купчиха явилась домой и пала в ноги мужу, рассказав, что её увезли куда-то за город, что всё это время с нею был какой-то гусарский офицер, а нынче её опять, закутав в шубу, положили в сани и повезли к дому, высадили возле самых ворот. После того тройка развернулась и умчалась прочь.
По заявлению мужа полицейские начали расследование. Они сняли с женщины формальный допрос, но толку вышло мало: женщина не знала, где именно провела дни после похищения, и не могла сказать, кто тот гусар, по желанию которого её увезли. Полицианты только разводили руками, потихоньку посмеивались над несчастным мужем да перемигивались за спиной опозоренной жены. Однако эта шуточка наделала шуму в городе, и по распоряжению московского генерал-губернатора князя Дмитрия Владимировича Голицына всех имевшихся на тот момент в Москве гусарских офицеров собрали и предъявили купчихе для опознания. Тогда штаб-ротмистр, дабы не унижать товарищей подозрениями, сам вышел из строя и объявил, что это он сделал.
Ситуация сложилась неловкая. Были бы обиженный и обидчик ровней – дело могла бы решить дуэль, но купец не мог вызвать офицера. Наказывать молодого офицера из-за амуров с купеческой женой губернатор никак не мог решиться, полагая, что тот просто «хватил через край», будучи в азарте удальства. Однако же и бросить дело было нельзя – факт увоза был признан, виновник определён, нужно было что-то решать. Подумав так и эдак, решил князь помирить обе стороны.
Трудно было купцу согласиться на мировую, но их сиятельство уже больно настаивали, вот он и уступил. Чтобы отметить примирение в отдельном кабинете одной из роскошных московских рестораций, гусар устроил замечательный обед, на который купец явился со всей родней, а гусар – с товарищами по полку. Перед началом банкета стороны свели, оба мирившихся пожали друг другу руки и выпили «мировую чарку».
Потом все весело пировали, а после обеда сели перекинуться в картишки. Лакеи принесли ломберный столик, сели играть, и довольно долго всё было чинно и благопристойно, но вдруг купец вскочил и закричал:
– Да ты не только мерзавец, так ещё и шулер!!!
И залепил оторопевшему штаб-ротмистру звонкую пощёчину. (Не этот ли фрагмент истории стал потом одним из ключевых поворотов сюжета в лермонтовском «Маскараде»?!)
Получивший по физиономии гусар схватился за саблю, чтобы изрубить обидчика, но на нём повисли товарищи и не дали совершиться кровопролитию. Поднялся шум! Скандал вышел страшный! На место происшествия явилась полиция – и купца увели на съезжую, поместив в арестантской камере до разбора дела.
Той же ночью, сидя в камере, купец написал на имя генерал-губернатора письмо, в котором объяснял, что нарочно бесчестил гусара за бесчестье своей жены, и к утру повесился, поступив совершенно как японский самурай.
Право, есть в его действиях изящество и логика: супруге и матушке отошло его состояние, честь жены была отомщена, а обидчик семьи жестоко наказан – купец оставил его «с битой мордой», не дав ни малейшего шанса исправить ситуацию. После этого гусару оставалось только подать в отставку – полковое собрание опороченных подобным образом офицеров отказывалось терпеть.
Память о пощечине, полученной за бесчестье женщины, навсегда припечатала судьбу шалуна штаб-ротмистра. Жениться и завести потомство он теперь не мог – кто отдаст «за такого» свою дочь? Сделать сколько-нибудь порядочное знакомство или начать иную карьеру в России ему стало невозможно. Даже уехав в Европу, он принужден был бы избегать общества соотечественников, чтобы не всплыла та московская история и её печальные последствия. Разве что оставалось ему уехать в Америку и там начать всё заново? Некоторые в подобных случаях так поступали. Ещё можно было застрелиться. Но как именно поступил битый гусар – в точности осталось неизвестно. Да и стоит ли о нём?! Ограничимся утверждением того, что оплеуха, публично отвешенная ему купцом «за жену», выбила его из общества порядочных людей. Остальное – детали и нюансы.
Торжество беззакония… и справедливости
Сюжет распри купца с гусаром из-за похищенной и обесчещенной жены относился к той поре, когда Михаил Юрьевич Лермонтов ещё учился в университетском благородном пансионе. Его поэтический дар перенёс события XIX века в далёкое прошлое, поместив их в укладе московской жизни времён царя Ивана IV Васильевича, прозванного Грозным. И в тех временах Михаил Юрьевич ориентируется так, словно сам совершал волшебные путешествия во времени.
Сюжет поэмы основан на занятной юридической коллизии. По закону, купец Калашников «за честь жены» мог «бить челом на обидчика», обращаясь хоть к самому царю. Но это только по закону! В реалиях жизни Московского царства Кирибеевич был для суда недосягаем. Происходивший из рода дворян Скуратовых, росший в доме своего родственника, «ближнего царю человека» Григория Лукьяновича «Малюты» Скуратова-Бельского, он был опричником, для которого не было другого закона, «опричь воли царской». Тут уж сошлось всё разом – и происхождение, и родство, и принадлежность политическому клану. Судиться с Кирибеевичем купец Сергей Парамонович Калашников не мог, да, наверное, и сам не захотел бы, даже имея к тому возможность. Ведь расследование касалось его супруги Алёны Дмитриевны, а ту подвергли бы публичным расспросам «под запись» – как и что именно было, а что она, а он чего, да как? Это какой же срам надо было Алёне Дмитриевне пережить сызнова и остаться с ним до конца дней своих!
Да глядишь, дело могло повернуться так, что её ещё бы и обвинили – дескать, сама виновата, соблазнила, совратила добра молодца, слугу царского. А по тогдашнему закону Московского царства, «изобличенную законом блудницу» могли приговорить к позорной казни. Таких «на потеху и поругание» нагими водили по улицам, а потом на площади у позорного столба палач бил их кнутом до смерти, «дабы иным не повадно было».
Мог ли Степан Парамонович подвергнуть свою Алёну Дмитриевну такому риску?! Нет! Всё обдумав и взвесив, купец решил выбить клин клином, вызвав причинившего ему столько горя опричника на кулачный бой, когда царь со свитой изволили тешиться борьбой и кулачным боем.
Иллюстрация В. А. Полякова. Фото: общественное достоние***
Силовые единоборства были хорошо известны на Руси издревле. Никаких особых закрытых школ с тайными системами подготовки, как в странах Дальнего Востока, здесь не было. Не стали боевые приёмы и навыки достоянием какого-либо одного сословия или касты – на майданы, как называли русские ристалища, выходили и знатные, и простецы, и богатые, и бедные, чтобы биться меж собой, невзирая на чины и звания. Известно также, что царь Иван Васильевич был большой любитель такого рода соревнований и сам щедро награждал удалых кулачников, приглянувшихся ему.
О том, где и когда должны были состояться бои, знал каждый москвич, и любой желающий мог принять в них участие. Вот тут-то все были точно равны в своих возможностях!
Купец подловил опричника в тот момент, когда у того не было никакой возможности уклониться от встречи с ним на майдане. Во-первых, Кирибеевич был уверен в своём первенстве по всей Москве, выставляя напоказ богатырскую силушку. Не ответить на вызов прилюдно он не мог. Во-вторых, даже понимая, кто перед ним и каковы его намерения, прилюдно искать защиты у царя от мужа опозоренной им купеческой жёнки опричник нипочем не стал бы. В обоих случаях это было бы полное крушение репутации, срам такой, от которого по гроб не отмоешься. Да и опосля люди бы помнили. Вот и вышли они на майдан один против другого, чтобы разом всё решить.
***
Но если купец вызвал опричника на поединок по всем правилам, то почему же в финале поэмы говорится о том, что победа над Кирибеевичем стоила ему головы? Но и тут поэт был безукоризненно точен в фактах! В кулачной схватке предумышленно убивать и увечить противника запрещалось. Если же один из бойцов погибал во время поединка, его не разрешалось хоронить по христианскому обряду, а «вольного» или «невольного» убийцу признавали «душегубцем» и поступали с ним соответственно. По закону.
Используя свой шанс на месть, купец Калашников намеренно превратил спортивную схватку в смертный бой, ответив на беззаконие опричника беззаконием же! И победил… Сложив потом буйну голову на плахе.
Купца Калашникова, убившего в кулачном бою опричника Кирибеевича, казнили как «очевидного душегубца». Но Степан Парамонович именно этого и добивался! Он не хотел позорить жену, но и жить с нею после случившегося, делая вид, что ничего не произошло, ему было бы унизительно. Что же оставалось? Покончить с собой? Тем самым загубить свою душу, да ещё и бросить Алёну Дмитриевну с детьми беззащитными на позорище и поругание циничного развратника? Чтобы торжествовал негодяй, испоганивший жизнь семьи? Ну уж нет, не таков был Степан Парамонович! Поединок «развязывал все узлы»: обидчика купец наказал смертью, сам умер с честью и жену любимую оставил «честной вдовой», обеспечив её жизнь наследством. Вникнув в суть дела, царь Иван Васильевич не тронул семью и разрешил братьям Степана Парамоновича вести торг как прежде. Сильный был мужчина, этот московский бизнесмен Калашников, а закон – он и есть закон. То, что для опричника писаный закон не указ, – это уже особенности эпохи. Впрочем, если рассматривать ближние примеры, можно прийти и к не столь однозначным выводам… Но для этого нужен иной повод!