В апреле в издательстве СЛОВО/SLOVO выходит книга доктора исторических наук, профессора Европейского университета в Санкт-Петербурге, специалиста по истории Московского государства и Речи Посполитой Константина Ерусалимского «Царица Грозная. Женщины и власть в России XVI–XVII веков»
– Человек XVI–XVII веков знал о существовании таких документов, как Судебники, Кормчая и Стоглав, который в значительной степени пересекается с Кормчей. Насколько авторитетными и значимыми были эти книги для обывателей?
Константин Ерусалимский. Фото: издательство СЛОВО/SLOVO– Все эти книги обладали безукоризненным авторитетом. Проблема, конечно, есть. По словам видного опричника на царской службе Генриха Штадена, в нужный момент в России забывали про существование судебников. Та же участь ждала церковные законы. Своей толковательной традиции вплоть до XVII века в русском православии не сформировалось, поэтому переписывание церковного законодательства, подобно памятникам светского права, часто наталкивалось на ошибки копирования, искажённое и прямо-таки неверное понимание содержимого в рукописях. Отсюда неоднократные попытки создать канонические своды этих текстов в печатной книжности XVII–XIX веков. При этом области компетенции церковного и светского законодательства много в чём сходились, и это были как раз наиболее спорные моменты в жизни простых людей, поскольку божественные правила и светская жизнь находились в постоянном балансе.
Уйти на войну было светским решением и подчинялось указам государей, тогда как вступить в повторный брак, если муж с войны не вернулся, разрешалось только при соблюдении церковного канонического срока. Крамола была сферой ответственности царских судебников, но умысел на жизнь и здоровье царя и царской семьи находился в распоряжении духовных отцов и исповедников, а с мая 1722 года специальным синодальным постановлением подпадал под государственные санкции, наложенные на духовенство. Среди исследователей ведутся дискуссии о том, были ли «Кормчие книги» и «Мерило праведное» памятниками действующего права. Вполне возможно, что главная функция этих сборников, как нередко случалось в христианской культуре, была в том, чтобы задавать божественный ориентир для жизни простых людей и всего сообщества верующих.
– Сегодня «Домострой» внимательно читали немногие. А вот само слово «Домострой» превратилось в жупел патриархата, текст, позволяющий побои жены. Что это был за текст?
– Здесь очень важны даже самые незначительные нюансы. «Домострой» – памятник ранней эпохи модерна. На фоне древних и средневековых аналогичных сочинений, которые до сих пор выявляют и сопоставляют с «Домостроем», это амбициозный и необычный компендиум, отражающий тягу к систематизации, инструктированию, моральному наставлению и даже просвещению в тех вопросах, которые вплоть до его возникновения не ранее рубежа XV–XVI веков не считались даже предметом для книжного изложения.
Фрагмент книги «Царица Грозная. Женщины и власть в России XVI–XVII веков». Фото: издательство СЛОВО/SLOVO И вот тут мы наталкиваемся на первую большую загадку: что же поменялось в культуре, чтобы такой удивительный памятник вообще стал востребован? Историки высказывали множество очень разноречивых точек зрения. Филологи XIX века, относившиеся настороженно к дореформенной и старообрядческой культуре, превратили «Домострой» в воплощение обскурантизма. Во многом это отражает раскол не столько даже в политической мысли (скажем, зарождение либерально-демократических дискурсов), сколько в церковной. Советские исследователи провели обширную работу по систематизации знаний о рукописях «Домостроя» и выработали представление о двух его основных версиях, наметив новгородский и грозненский контексты формирования памятника.
Очень ценный научный эксперимент – книга Л.П. Найдёновой «Мир русского человека XVI–XVII вв. (по “Домострою” и памятникам права)». Кто-то должен был заявить культурно-экономическую интерпретацию, в которой акцент был бы сделан на новой этике, сопоставимой, например, с протестантской этикой по Максу Веберу. Мне кажется, это очень точный взгляд в целом, поскольку «Домострой» не только отражал жизнь (если честно, непонятно, как и в случае с «Кормчими», какую жизнь он вообще отражал), но и формировал новую экономическую этику. Конечно, «Домострой» не был и не мог быть нацелен на поддержание патриархата – это сильное преувеличение либерально-демократической интерпретации.
Фрагмент книги «Царица Грозная. Женщины и власть в России XVI–XVII веков». Фото: издательство СЛОВО/SLOVO – Даже те, кто не читал «Домострой», знают, что он содержит наставления о наказании жен. А часто ли мужья били жен?
– «Домострой» содержит не только и не столько наставления о допустимости избивать жену, сколько ограничения на понятную из общехристианской перспективы мизогинию. Важно же не то, что сказано в Ветхом завете о наказаниях жены мужем и было хорошо известно любому православному XVI–XVII веков, а то, как на практике мужчины – создатели «Домостроя» – не нашли отзвука для библейских истин в своём сердце и отказали своим современникам в праве бить жену грубо, сильно, «с сердца или с кручины», в то же время позволив жёнам-хозяйкам участвовать наравне с ними в политэкономии насилия, разрешив жене избивать домашнюю челядь.
Более того, если вдуматься в общее распределение ролей, выстроенное в «Домострое», то вырисовывается едва ли не утопический проект, близкий к «Рассказу служанки» Маргарет Этвуд или «Не отпускай меня» Кадзуо Исигуро. Только на месте Мадам или командора Галаада в «Домострое» семейной экономикой заправляет едва ли не всесильный духовный отец. Муж в «Домострое» не насильник, а соратник, который заботливо ведёт семью к душеспасению и применяет насилие только в той мере, в которой это одобрит духовный отец и в которой не будет греха перед Богом. Мужчины «Домостроя» непонятно из какого класса – горожане, купцы, дети боярские, аристократы… Всё это так, но сам памятник создан вне всякой градации общества на классы, и попытки найти подлинного социального автора этого памятника ведутся без особого успеха. Может, в этом и смысл памятника? Он создаёт из смеси церковной нормы и самой жизни полуфантастических «мужа» и «жену» и ведёт их к верховному торжеству их дела – венчанию в брак их детей.
– Как регламентировались права женщин в XVI–XVII веках: могла ли избитая мужем женщина обратиться в суд? И отстаивали ли женщины свои права?
– Если ответить кратко: могла и отстаивали. Избитая мужем женщина могла слышать рассказы русских летописей о том, как полоцкая княжна и княгиня-супруга Владимира Святославича Рогнеда прониклась простой и точной мыслью: если её муж насильник, то почему бы его не зарезать. Летописец вынужден был рассказывать всю историю, и она закончилась весьма выразительно. Их сын Изяслав одним своим видом помешал папе расправиться с мамой, после чего на княжеском совете было принято решение не казнить крамольницу, а выделить ей и её сыну отдельное Полоцкое княжество.
Фрагмент книги «Царица Грозная. Женщины и власть в России XVI–XVII веков». Фото: издательство СЛОВО/SLOVO Наверное, можно в качестве гипотезы видеть во всём этом рассказе злую иронию киевского летописца в отношении истоков полоцкой государственности, но невозможно видеть в поступке Рогнеды истоков политической крамолы. За подобное преступление, решись на него в XVI–XVII веках, скажем, великая княгиня Соломония Юрьевна или царица Евдокия Фёдоровна, мы можем предположить – опять же, в качестве гипотезы, – что царица была бы приговорена к смертной казни. Но вот в этом месте мы с твёрдой почвы исторических источников незаметно переходим в область гаданий на кофейной гуще.
В источниках удаётся обнаружить только один случай, когда царицы подошли к этой черте: это был знаменитый разговор «о жизни» между царицей Марией Григорьевной (дочерью Малюты Скуратова) и царицей-инокиней Марфой Фёдоровной (Марией Нагой). По иронии судьбы, в этой беседе роль княжича Изяслава сыграл царь Борис Фёдорович Годунов: он, по легенде, спас Марфу от гнева жены. Царица Евдокия Фёдоровна подобной участи всё же не испытала и даже вновь приблизилась к высшей власти в последние месяцы своей жизни. Примеры из заоблачной выси властей предержащих не были гарантией и надёжным оплотом для женщин в глубоко военизированной культуре Московского царства. Опять же, это не было некое древнее, дикое или невоспитанное состояние, как изображали дело позднее просветители. Просвещение не было культурой освобождения женщин от насилия, а наоборот, во многом способствовало их очередному закрепощению. Когда пушкинская «старуха» в недетской сказке о рыбаке и рыбке бьёт мужа «по щеке», а в следующем эпизоде чуть было не убивает, – это была патриархальная ирония поэта, рассчитанная на улыбку недоверия взрослых скорее, чем на весёлый смех детей. Я в своей книге обращаю внимание, уже не впервые (этой теме, например, посвящены замечательные работы Марианны Муравьёвой и Нады Бошковской), на то, что насилие над женщиной не только в высшей власти, но и в других «чинах» было многократно ограничено, а возникшие тогда же легенды о смешении любви и насилия у русских женщин были опровергнуты внимательными путешественниками по России.
– В книге есть фраза: «Ни домонгольская Русь, ни Московское царство не были “тридевятым царством” консервативных утопий». Могла ли юная дворянская девушка в XV–XVIII высказать свою волю при выборе жениха? И спрашивали ли невесту?
– Мало сказать «при выборе жениха»! Вспомним, что женщинам приходилось в этот период не раз решать судьбоносные политические вопросы и возглавлять государство. В Московском государстве и русских землях XV век наполнен биографиями могущественных властных женщин, принимавших прямое участие в высшей политике. В Европе это была эра, когда стала возможна «Книга о Граде Женском» Кристины де Пизан, бросившей вызов трактату «О Граде Божьем» Августина Блаженного своими знаменитыми филиппиками в адрес всей предшествующей истории, доказывающей, что мужчины, не слушающие мудрых и прозорливых женщин, подобны Ахиллу, который не послушал пророческих слов Андромахи и погиб по своей глупости.
Не отставали от Московского государства и Европы и мусульманские страны: Великая орда, Казанское ханство, Крым, Османская империя – везде власть и конкуренция властных женщин способствуют пересмотру основ местной политики. Русская история не выбивается из общего ряда. Мы всё больше знаем о том, какие женские культы в русских землях как именно сращивались и сталкивались с мужскими. В наши дни появляются всё новые исследования о культе Богородицы и святых жён, о чудесах с участием женщин и женских видениях, о мудрых и смекалистых женщинах, решающих свою судьбу и активно участвующих в жизни своих близких мужчин. Это полностью опровергает вымыслы эпохи позднего модерна с его фантазиями о социальных конвейерах и тотальном контроле. Конечно, у нас множество доказательств того, что в Московском царстве девушки, причём как знатные, так и из низших «чинов», не ходили, скромно потупив глаза и смиряясь с волей отца, брата или мужа.
Фрагмент книги «Царица Грозная. Женщины и власть в России XVI–XVII веков». Фото: издательство СЛОВО/SLOVO Девушка перед замужеством, если речь идёт о невозможном домостроевском идеале «девушки как таковой», должна была достичь немалой мудрости, чтобы уметь балансировать между родителями, братьями, сёстрами и мужем. Роль «большой семьи» в жизни девушки из Московского царства не доказана: нуклеарная семья была церковной нормой и была предпочтительна для молодых людей, в отличие от стандартов нашего времени, но это более сложный вопрос, требующий также учёта многих факторов, к которым нам нет необходимости обращаться. Важно, что и сам ориентир (приемлемый для девушки выбор брачного партнёра), и успех совместной жизни с этим партнёром измерялись в Московском царстве не так, как измеряли бы их мы. Это не хорошо и не плохо, это несходные демографические стратегии.
– Какие требования предъявляли к царским невестам? И оглядывался ли великий князь или царь на мнение вельмож при выборе жены?
– В нашем распоряжении есть целый фонд документов, среди которых церемониальные и свадебные дела великих князей и царей, ныне хранящиеся в Российском государственном архиве древних актов. Эти ритуалы были наполнены символическим значением, и московиты вкладывали огромные ресурсы в их проведение и в то, чтобы провести их правильно, а царские невесты полностью отвечали задачам сохранения и укрепления политического строя.
– Как в допетровской Руси выстраивался канон царского свадебного обряда? На кого равнялись или кому подражали русские?
– Канон свадебного обряда зависел от целого ряда обстоятельств, с которыми считались, учитывая общехристианские традиции и тенденции к обособленности, которые отличают эпоху Московского царства от предшествующего периода истории русских земель. С середины XV века после падения Византии и возникновения весьма популярного униатского движения московская церковь осиротела. Как это сказалось на свадебном обряде, мы вряд ли в полной мере поймём, учитывая скудость источников по предшествующей истории. Но в выборе невест, в значимости некоторых обрядов внутри свадебного чина наметились очень серьёзные сдвиги именно в этот период.
Московское православие так и не преодолело канонические запреты на брак с иноверцами, хотя дискуссии велись очень бурные и головы падали с плеч. Ни в XV веке, когда Иван III женился повторным браком на Зое Палеолог, ни в XVII веке, когда царь Михаил Фёдорович мучительно выдавал замуж свою дочь Ирину, церковь не уступила ни пяди. Трудности при заключении межконфессиональных браков возникали и в мусульманском мире, и в католическом. Разрабатывались и уточнялись чины обращения в православие, и в России особенно выразительно эта тенденция наметилась после возвращения из плена патриарха Филарета Никитича в конце 1610-х и в 1620-х. Разногласия в церкви – это всегда опасность раскола. Так вот русский церковный раскол – это часть не только высоколобых полемик о «книжной справе» или о защите страны от униатства (и католицизма), но и о том, можно ли государю жениться на протестантке, католичке, мусульманке, язычнице. Непреодолимость в этом вопросе тесно связана с неустойчивостью династий. Хотя мы и говорим со школьной скамьи о смене на троне Рюриковичей Романовыми, те, кто поострее, помнят период Смуты, знают ещё минимум две царские династии из опричных кланов, а суровые критики традиции Романовых справедливо отмечают, что мужская ветвь династии всё же вымерла со смертью Петра II 19 января 1730 года. Эта высокая сменяемость – цена брачной политики.
Фрагмент книги «Царица Грозная. Женщины и власть в России XVI–XVII веков». Фото: издательство СЛОВО/SLOVO – «Женщины-монахини обретают в XVII веке особый авторитет, которым не обладала ни одна царица предыдущих столетий», – пишете вы. В каких вопросах монахини получили вес и почему?
– Ожидаемое расширение властных полномочий у женщин Нового времени! Правительница-монахиня – это допустимый для христианской культуры образ женщины во власти. Причин этому множество, но особенно важно, что к высшей светской власти приближается женщина, которая успешно борется со страстями и подчиняется правилам монашеской аскезы. Этим она доказывает, что способна к самоконтролю (вспомним, что оставшиеся в миру вдовы в христианских культурах наделялись самыми неприглядными качествами). Она благочестива (потенциально – почти святая), преодолевает слабости женской природы и может получать в награду от Бога особую мудрость и проницательность, необходимую для правления. В каком-то смысле образ монахини для женщины – это политический идеал. На Западе регентш часто изображают в монашеском облачении, даже если они не приносили обетов. В России институт регентства не получил развития, хотя дискуссия на эту тему тоже не закончена.
Один из парадоксов нашего политического сознания – мы не способны видеть власти, если они не концентрируют в себе «всю власть». Говоря о русских властных женщинах, мы с удивлением для себя обнаруживаем настоящую взаимопомощь, сети коммуникации и управления, целые женские ведомства, копирующие и дублирующие их мужские аналоги, и настоящую политическую конкуренцию, в которой женщины боролись за власть и добивались власти, в том числе высшей. В России рубежа XV–XVI веков закулисная конкуренция между великими княгинями Софьей Фоминичной и Еленой Стефановной определяла жизнь страны и сильно сказывалась на настроении и состоянии здоровья Ивана III. Век спустя около десятка цариц – как действующих, так и постригшихся в иночество – вели из монастыря борьбу. Ещё век спустя – проект воцарения царевны Софьи Алексеевны и борьбу за власть двух семей царя Петра Алексеевича, в которой принимали участие также отпрыски-потомки его сводного брата царя Иоанна Алексеевича. Женщины-монахини не лишались власти в русской политической культуре, они при помощи монашества достигали её. И, конечно, когда незадолго до смерти царица Наталья Кирилловна (Нарышкина) заказала свой портрет в монашеском облачении, она продемонстрировала, насколько успешный она политик.