Признаюсь, чтение этого романа далось мне не просто. Несколько раз я в гневе откладывал книгу. Возвращался к ней через месяц, продолжал чтение, несмотря на переполнявшее меня отвращение. Куцый язык, словечки вроде «миленький» и «вкусность»; открытое пренебрежение читателем, разговор с ним через губу; прогрессивные идейки, которые выдаются за что-то самоочевидное, всеми «умными» людьми принимаемое.
Или это возмутительное поведение персонажей. Взять хотя бы то, как Вера Павловна реагирует на самоубийство своего первого мужа, Лопухова. Лопухов сознаёт, что его любовь к Вере Павловне, даже сам факт его присутствия в её жизни мешает Вере Павловне сойтись с его другом Кирсановым. И принимает благородное решение самоустраниться. Реакция Веры Павловны – образец хладнокровия: «Я, если сказать правду, не считаю себя ни в чём виноватою перед ним; скажу больше: я даже не считаю себя обязанною чувствовать признательность к нему. Я ценю его благородство, о, как ценю! Но ведь я знаю, что он был благороден не для меня, а для себя».
В сущности, слова Веры Павловны правдивы: Лопухов действительно решился на самоубийство по своей доброй воле. Он искренне любил свою жену и понимал, что их брачный союз становится для неё невыносим по причине изменения её чувств. Со стороны же самой Веры Павловны не было и намёка на то, что Лопухов должен уйти из её жизни. Следовательно, Лопухову самому было невыносимо его положение, и самоубийство действительно было исполнено им в его личном интересе. Он был благороден для себя.
И всё же слова, которая пишет Вера Павловны, – «я даже не считаю себя обязанною чувствовать признательность к нему», – кажутся словами не человека, но машины. Твой муж, человек, спасший тебя из плена родительского дома, положивший свою жизнь на твоё благополучие, решается добровольно уйти из жизни ради твоей свободы и твоего счастья – и ты не считаешь необходимым выразить хотя бы малую толику признательности ему? Воистину, никто никому ничем не обязан. Немного после объявленной смерти Лопухова Вера Павловна преспокойно вступает в брачный союз с его другом Кирсановым. На первом их свидании Вера Павловна коротко рассказывает о благородном поступке своего уже прежнего мужа. Кирсанов и Вера Павловна восхищаются друг другом, перенесёнными ими страданиями тайной любви. Затем они садятся есть суп, поданный слугой Степаном.
Николай Чернышевский. Фото: общественное достояниеКонечно, такие сцены не могут не возмущать. Чернышевский, впрочем, уверяет, что виной этому возмущению – чрезмерный морализм читателя. Читатель непросвещён, он привычно считает себя человеком нравственным, в то время как Чернышевский пишет для людей самых что ни на есть безнравственных, или, как он сам их называет, «новых», «порядочных» людей, отрицающих старые лицемерные нравы.
Вообще Чернышевский очень часто говорит о порядочных людях, «добрых и сильных, честных и умеющих», противопоставляя их людям, привыкшим к чтению «нравственных» романов, «огромному большинству», злому от «умственной немощи», «от чрезмерного количества чепухи в голове». При этом писатель постоянно указывает, что роман его адресован именно этой тупой публике, поскольку «новые люди» и без него знают все изложенные там истины. На протяжении всего романа Чернышевский вообще крайне часто встаёт в позу скандального проповедника: он открыто плюёт в лицо своему читателю, постоянно подчёркивает собственное невысокое мнение об умственных способностях читающей публики и при этом искренне верует, что в этих плевках и оскорблениях есть некий педагогический эффект. Вероятно, он действительно есть: та группа читателей, которые всё же относятся к «новым людям» (или желают отнести себя к ним), почувствуют свою элитарность, избранность и тем самым сплочённость. Мол, автор плюёт не в нас, а в тех, дурных, глупых, старых, – будем же и дальше следовать его слову и его идеалам и минуем его гнев!
Итак, Чернышевский открыто потешается над своим читателем. Чернышевский изображает подлецов, «разумных эгоистов» и при этом смеет утверждать, что его герои и есть нормальные здоровые люди. Что мысль о супе – самая естественная мысль, которая может возникнуть при вести о смерти ближайшего друга.
И всё же, несмотря на эту показную мерзость, я продолжал читать. Что руководило мной? Во первых, культурный интерес. Глупо отрицать, что роман Чернышевского – веха в истории русской литературы. Во-вторых, мне не хотелось поддаваться на провокации Чернышевского, проигрывать ему и его нигилизму. Очевидно, плюясь в своих читателей, автор хотел отвратить от чтения наиболее «слабых» из них, чтобы оставить в числе своих сторонников самых сильных, «порядочных», которых не смущают всевозможные насмешки в адрес ретроградных нравов, – ведь это не их нравы. Откажись я от чтения, я бы согласился, что писательский яд затрагивает самую глубину моей души. А мне совсем не хотелось отдавать победу в руки Чернышевского и его «новых людей».
Но есть и в-третьих. Чтобы говорить об этом пункте, мне потребуется раскрыть ключевой поворот романа. Сделав это, я не согрешу против самого автора, так как в самом начале романа он говорит, что презирает разного рода драматические эффекты. Настоящая литература ценна не ими, а теми идеями, что содержит в себе повествование. И всё же Чернышевский лукавит. Под конец он припас для своего читателя самый что ни на есть драматический эффект, который перевернул моё представление об изображаемых автором «новых людях».
Заключается этот драматический эффект в краткой реплике Веры Павловны, которую она произносит по поводу знакомства (или «знакомства») с американским коммерсантом Чарльзом Бьюмонтом. Вот она, эта реплика: «Ныне Пасха, Саша; говори же Катеньке: воистину воскрес». Саша – это Кирсанов, второй муж Веры Павловны, Катенька – невеста Бьюмонта. А сам Бьюмонт – и тут я вынужден раскрыть карты Чернышевского – это чудом воскресший Лопухов, первый муж Веры Павловны.
Обложка первого отдельного издания романа. Фото: общественное достояниеНет никакой нужды вдаваться в чисто сюжетные подробности «воскрешения» Лопухова. Нам важна реакция Веры Павловны. Она не говорит: «вернулся», «выжил» или даже «обманул». Она говорит: «воскрес». Вера Павловна призывает к празднованию Пасхи. Быть может, это только культурная инерция? Ещё не был изобретён язык новой, политической веры, который мог бы разумно объяснить радость Веры Павловны возвращению Лопухова, и потому героиня вынуждена прибегнуть к старому языку религиозных предрассудков? Действительно, учитывая всю предшествующую риторику Веры Павловны, её размышления об эгоизме, о собственном интересе, о материализме, пасхальная радость, исходящая из её уст, кажется чем-то противоестественным. Какая же может быть Пасха у «новых людей»? Ведь в утопиях люди не воскресают – они просто живут, следуя исключительно своему собственному животному интересу, и умирают, высвобождая место для ещё более новых людей.
Выше я написал, что пасхальная реплика Веры Павловны перевернула моё представление о характере героини. Вдруг возникла надежда, что весь её материализм и «разумный эгоизм», её пренебрежение к мнимому самоубийству Лопухова, – всё это было не более чем поза. Возможно, шок от произошедшего был так велик, что Вера Павловна предпочла броситься в показное безразличие, лишь бы не сойти с ума. Но в глубине души, в той её части, которая, вероятно, оставалась неизвестна ей самой, Вера Павловна хранила детскую наивную русскую веру в Воскресение – и вот, когда оно действительно произошло, весь наносной цинизм «нового человека» исчез, как дым.
В.К. Кантор в монографии, посвящённой судьбе и творчеству Чернышевского, проводит прямую параллель между «Что делать?» и евангельским повествованием. Согласно Кантору, «мыслитель своим романом актуализировал Новый завет, ибо его “новые люди” должны были возвещать совершенную жизнь». Далее исследователь указывает, что понятие «новых людей» присутствует ещё в «Повести временных лет». Так Владимир Креститель величает русских людей, принявших крещение. «Взгляни на новых людей этих и дай им, Господи, познать тебя, истинного Бога, как познали тебя христианские страны», передаёт летописец слова Владимира. В евангельском же духе Кантор трактует принцип разумного эгоизма: любовь к ближнему рождается из аналогии любви к себе, следовательно, без любви к себе в принципе немыслима никакая любовь. Впрочем, если уж и сближать разумный эгоизм с евангельской этикой, то удачней было бы вспомнить другие слова Спасителя: «Какая польза человеку, если он приобретёт весь мир, а душе своей повредит? или какой выкуп даст человек за душу свою?» (Мф. 16: 26).
И хотя эта трактовка философии Чернышевского кажется несколько натянутой, в ней есть своя эвристическая ценность. В частности, она проливает свет на одно важное противоречие, которое касается не только мысли Чернышевского, но и всей традиции русского нигилизма. Семён Франк называет это противоречие «основной антиномией интеллигентского мировоззрения»: «Если бытие лишено всякого внутреннего смысла, если субъективные человеческие желания суть единственный разумный критерий для практической ориентировки человека в мире, то с какой стати должен я признавать какие-либо обязанности, и не будет ли моим законным правом простое эгоистическое наслаждение жизнью, бесхитростное и естественное “carpe diem”»? Действительно, если нет никаких высших нравственных ценностей, если каждый человек должен следовать прежде всего своему собственному интересу и пренебрегать интересами других, то как же из этого вырастает тот идеал солидарности, на началах которого были швейные мастерские Веры Павловны?
Кажется, и сам Чернышевский сознавал это логическое противоречие развиваемой им доктрины «разумного эгоизма». В конце второй главы романа содержится «Похвальное слово Марье Алексеевне», матери Веры Павловны, выступавшей доселе главным антагонистом произведения. Выясняется, однако, что автор держится весьма высокого мнения о деловых и даже умственных способностях Марьи Алексеевны. Действительно, именно Марья Алексеевна на протяжении всей первой части романа строго, последовательно держалась принципа «разумного эгоизма» – не в теории только, но и на практике. Она искала выгодного брака для своей дочери, чтобы и самой себе обеспечить сытую старость, – чем не разумный эгоизм? Трагедия же Марьи Алексеевны, по Чернышевскому, состояла лишь в том, что она родилась в эпоху, когда люди делились на «глупцов» и «плутов». Её же дочь, Вера Павловна, если не родилась, то строит ту эпоху, когда люди будут делиться на «старых» и «новых», на «моралистов» и «порядочных», а это, по мысли Чернышевского, уже совсем иное деление.
В чём же, однако, отличие «плутов» от «порядочных», коль скоро и те и другие руководствуются принципом разумного эгоизма? Об этом писатель умалчивает, хотя здесь-то и заключена главная проблема, главная сложность романа, которая не даёт покоя и побуждает взыскующий разум читать его дальше. Ибо Вера Павловна, как мы увидели выше, отнюдь не выдерживает требований «разумного эгоизма», позволяя себе смешную для «новых людей» религиозную сентиментальность.
И всё же, как указывает Франк, противоречие это – между теоретическим эгоизмом и практическим альтруизмом – является наиболее существенной и одновременно трагической чертой мировоззрения русской интеллигенции. Какие же здесь можно сделать выводы? Попробую проиллюстрировать их с помощи притчи, которую, признаюсь, совершенно не помню, где вычитал. Эта притча повествует об ангеле, который испытывал страшную жалость к людям и их немощам. «Как же им должно быть тяжело! – восклицает ангел. – Если бы мне довелось совершить грех, то, пожалуй, совесть меня замучила бы настолько, что я попросту не смог бы продолжать жить. А ведь они совершают грехи ежедневно, ежедневно! Сколь же невыносимы должны быть их муки совести. Ах, как мне жаль людей!» Почему бы нам не попробовать прочесть идею «разумного эгоизма» в этом ключе? В конце концов, именно на этом настаивает святоотеческая традиция: опасность порока не в том, что он может навредить другим людям, но в том, что он ничтожит твою собственную душу. И тогда уже совершенно иной смысл приобретают слова Веры Павловны, сказанные ею по поводу самоубийства Лопухова: «Ведь и я, если не обманывала его, то не обманывала не для него, а для себя, не потому, что обманывать было бы несправедливостью к нему, а потому, что это было бы противно мне самой».