Одни пошли за ненавистью, другие – за совестью

Парадоксальная история первых русских марксистов: продолжаем сравнивать Ленина и Струве

01.05.2026

Антон Багров

марксизм ленин история россии петр струве

Петр Струве. Фото: общественное достояние

Первая часть публикации по ссылке.

После политического затишья 1880-х годов, связанного с шоком от убийства царя-освободителя Александра II, общественное движение начало стремительно оживляться с началом голода 1891–1892 годов. Тогда, после страшного неурожая, в Россию пришла пандемия холеры, унесшая множество жизней. Из-за недоедания в связи с дефицитом зерна крестьяне с ослабленным иммунитетом становились жертвами страшной болезни.

Тогда вся Россия сплотилась: массово начали собираться волонтёрские организации – как среди студенческого движения, так и среди земств. Государство, не привыкшее к работе с гражданским обществом и подозревая практически в любом массовом собрании революционный потенциал, скептически отнеслось к повышению активности общества и на сотрудничество с ним шло неохотно. Этот факт и ряд вскрывшихся проблем с организованной государством логистикой привели прогрессивное общество к убеждению, что именно самодержавие тормозит развитие России.

Император Александр II на смертном одре. Фото: Сергей Левицкий / РГБ

Однако это «оживление» оппозиционных настроений привело к расколу и острой полемике в революционном движении. Если уж и бороться с правительством, то кто и как должен это делать? Русские революционеры ещё со времён Герцена и Бакунина видели прогрессивный элемент, залог будущего социализма, в крестьянстве. Именно с верой в «крестьянский бунт» террористы-социалисты совершали многочисленные покушения на царя Александра II.

Их надежды, очевидно, не оправдались, но народничество среди противников царской власти оставалось популярным. Альтернативный взгляд на путь развития России был предложен социал-демократами. Знаменосцем этого нового течения в русской политике стал Пётр Струве со своими «Критическими заметками». Теперь гарантией прогресса и демократизации России должен был являться капитализм и рабочий класс, а для полноценного образования последнего было необходимо обеднение крестьянства, дабы разорившиеся крестьяне мигрировали в город в качестве рабочих.

Многие молодые российские радикалы, в частности Ленин, вполне обоснованно могли подозревать Струве в ревизионизме и недостаточной радикальности из-за отрицания последним «неизбежного крушения капитализма». Тем не менее в условиях острой борьбы за умы российской молодёжи сторонники веры в потенциал рабочего класса вынуждены были объединиться. Так появился один из самых причудливых альянсов в истории российской политики.

Единый фронт

Поколение, вышедшее на политическую сцену в 1890-х годах, было первым, которое в полной мере испытало на себе последствия реформ Александра II. Эти люди выросли в более либеральной атмосфере, имели полный доступ к мировым достижениям философской мысли и естественной науки. Если во времена славянофилов и западников интеллектуальные дискуссии ограничивались узким кругом дворянских салонов, а «просветители» и народники имели ограниченное знакомство с мировыми теориями, то интеллигенты 1890-х были интегрированы в актуальный западный дискурс. Они владели новейшей экономической, социологической и философской литературой. Когда сословные границы всё больше размывались, молодые умы всё чаще осознавали, что именно в их руках лежит определение будущего России.

А.Л. Малченко, П.К. Запорожец, А.А. Ванеев, В.В. Старков, Г.М. Кржижановский, В.И. Ульянов, Ю.О. Мартов, Санкт-Петербург, 1897 год. Фото: общественное достояние

Разделение было очевидным: с одной стороны – университетские публицисты вроде Струве, Туган-Барановского, Франка; с другой – более «народные» революционеры: Ленин, Мартов и другие. Воинственный Ленин всегда подчёркивал вредность «абстрактных дискуссий», которые отрывают от текущей политики. «Настоящий материалист», по Ленину, должен всегда занимать конкретную классовую позицию, а не просто анализировать исторические и экономические события. Марксизм, таким образом, из средства анализа превращался в безусловный символ веры. Уже в эмиграции Струве вспоминал о периоде знакомства с Владимиром Ильичом:

«В соответствии с преобладающей чертой в характере Ленина я сейчас же заметил, что его главной установкой – употребляя популярный ныне немецкий психологический термин (Einstellung) – была ненависть. Ленин увлёкся учением Маркса прежде всего потому, что нашёл в нём отклик на эту основную установку своего ума. Учение о классовой борьбе, беспощадной и радикальной, стремящейся к конечному уничтожению и истреблению врага, оказалось конгениально его эмоциональному отношению к окружающей действительности».

Но ради интеллектуальной победы над народниками им нужно было сохранять вид единства. В 1895 году Струве стал членом императорского Вольного экономического общества, основанного ещё при Екатерине II. Это была главная площадка для экономических дискуссий; выступления на ней печатались в прессе. Однако до прихода Струве тон задавали старые экономисты, мыслившие в парадигме, близкой к народнической. Теперь же молодой социал-демократ превратил заседания общества в политические события. Молодые студенты толпами приходили послушать полемические выступления Струве.

Нужно искать не доктрину, а путь

Как Пётр Струве любил Россию и искал для неё лучшего – даже в марксизме

08.04.2026

петр струве история россии марксизм

Большой резонанс вызвал его спор с экономистом старой школы Чупровым, подготовившим доклад о выгодах для крестьян низких цен на хлеб. Крестьянство, жившее в полунатуральном хозяйстве, могло позволить себе больше хлеба по низким ценам, спасаясь от голода. Струве категорически не согласился, заявив, что низкие цены на хлеб являются одним из главных тормозов развития крестьянского хозяйства. У сельских производителей мало стимулов наращивать эффективность и внедрять новые технологии – из-за низких цен вложения попросту не окупятся. По сути, такая ситуация порождала порочный круг постоянной нищеты. Капиталистические отношения – погоня крестьян за прибылью – должны были спасти русскую деревню.

Многие товарищи по социал-демократическому движению видели в выступлениях Струве апологетику буржуазии: никакой пропагандой социализма он не занимался. Интересно, что Ленин был из числа тех, кто защищал Струве от нападок, настаивая на том, что первейшими врагами являются «друзья народа» – народники.

Пока Струве занимался теоретическими спорами, в подпольной среде созревала социал-демократическая практика.

Петр Струве. Фото: runivers.ru

Тактика провокаций

Актуальным был вопрос тактики, своеобразного телоса действий эсдеков. Что для них первично: улучшение условий труда рабочих или же осуществление государственного переворота? Ведь повышение качества жизни пролетариата легальными методами неизбежно приводит к снижению радикальности масс, что идёт в противоречие с революционной риторикой марксизма.

Социал-демократы, стремясь к свержению царского строя, впадали в откровенно провокационную деятельность. Обещая рабочим в рамках правового поля добиться улучшения их социально-экономического положения, они делали всё возможное, чтобы их демонстрации воспринимались как акт с политическими требованиями к правительству.

Осенью 1895 года Ленин совершил свою первую поездку на Запад. Вернувшись, он загорелся идеей создания партии для российских социал-демократов. В это же время он познакомился с Мартовым, имевшим опыт подстрекательной агитации рабочих в городах еврейской черты осёдлости. Дело в том, что до 1890-х годов радикалы занимались в основном образовательной пропагандой, организовывая «обучающие» кружки.

Методика Мартова заключалась в прямом подстрекательстве рабочих к забастовкам против владельцев фабрик. В ходе агитации он убеждал рабочих требовать не увеличения зарплаты, а лишь строгого исполнения существующего (пусть и зачаточного) трудового законодательства. Распространялись листовки с призывами к отказу от работы, пока капиталисты не подтвердят, что готовы считаться с законными правами трудящихся. Полицейские разгоны демонстраций должны были показать пролетариату, что царь на самом деле стоит на стороне капиталистов. По факту, Мартов занимался устройством провокаций.

Лев Мартов, 1910 год. Фото: ГИМ

Ленина такая тактика полностью устраивала. Вскоре вместе с Мартовым он организовал «Союз борьбы за освобождение рабочего класса». Несмотря на то что охранка быстро разогнала «Союз борьбы…», «агитационный поворот» оказал огромное влияние на деятельность социалистов.

Во второй половине 1890-х годов в России впервые проявился феномен массовых рабочих стачек. В июне 1897 года царское правительство в ответ на риск забастовок приняло закон об ограничении рабочего времени 11,5 часа: в большей части Европы, включая Англию, ограничения рабочего времени либо вообще не существовало, либо законы были менее выгодны рабочим, чем в России. Эсдеки восприняли это как свою победу и встали на более уверенный путь к созданию партии.

В эйфорической атмосфере «Союз борьбы…» отправил Струве в Лондон на Конгресс социалистического интернационала как представителя российских социал-демократов. Впервые на подобный международный съезд приезжала делегация из России – до этого связи с социалистами мира осуществлялись в первую очередь за счёт политэмигрантов. «Русская революция нашла наконец народ», – декларировал Струве в Лондоне.

Создание РСДРП и первый раскол

В 1898 году планы Ленина и Мартова начали сбываться: в Минске состоялся первый учредительный съезд РСДРП, на котором присутствовало всего 9 делегатов. Струве на съезде не было, но он выступил как автор первого партийного манифеста. «Ставя главнейшей из ближайших задач партии в её целом завоевание политической свободы, социал-демократия идёт к цели, ясно намеченной ещё славными деятелями старой Народной Воли. Но средства и пути, которые избирает социал-демократия, иные». Теперь разрозненные кружки марксистов по всей России стали преобразовываться в партийные комитеты РСДРП, хотя до становления полноценной партии с работающими внутренними институтами было далеко – по факту, чёткая организация у социал-демократов появилась только после II съезда.

Картина Василия Зверева "Первый съезд РСДРП в Минске". Фото: Национальный исторический музей Республики Беларусь

При этом сомнения Струве в социализме росли с большой скоростью: «Я сделал всё, что было в моих силах, чтобы не внедрить в текст манифеста ничего из моих собственных убеждений, которые либо были бы восприняты как ересь, либо просто оказались бы недоступны для восприятия среднего социал-демократа. Манифест <...> ни в малейшей степени не соотносился с моими личными взглядами, которые в то время были очень непростыми». В это время приближающийся к 30-летию Струве был поглощён научной работой по экономической истории России. Его помощь в съезде была скорее отвлечением от основной деятельности.

Это отчуждение, как я подчёркивал, наметилось ещё давно. Однако теперь, когда многолетние споры с народниками постепенно подходили к концу, разница между Струве (и интеллектуально близкими к нему Бердяевым, Франком, Булгаковым, Туган-Барановским) и радикальными марксистами стала слишком заметной. Струве был глубоко огорчён реакцией русских социалистов, в особенности Плеханова, на попытку немецких соцдемов отойти от радикализма марксизма – сама попытка поставить под сомнение безоговорочную правильность идей Маркса клеймилась как ересь. Эсдеки слишком уж сильно начинали походить на секту.

Струве был убеждён, что Плеханов понимает ошибочность марксистской ортодоксии, однако ради «идейной чистоты» и фракционных соображений продолжает поддерживать ложь. В одном из писем 1899 года Струве заключил: искренне верить в ортодоксию безопасно, но, перестав верить, необходимо отвергнуть её как ложь – ибо иначе она развратит мышление.

Георгий Плеханов, 1917 год. Фото: Library of Congress

Именно это «развращение» и произошло в рядах эсдеков. Вскоре РСДРП, а затем и её большевистское крыло отказались от «нравственных дилемм» и занялись откровенным бандитизмом и терроризмом в годы Первой русской революции – но это уже отдельная история, о которой мы поговорим в другой раз. Струве же вместе со своими сторонниками отмежевался от бывших соратников и встал на сторону «идеализма». Этот разрыв определил всю дальнейшую судьбу русской интеллигенции: одни пошли за ненавистью, другие – за совестью.