Никита Алексеевич Струве родился в 1931 году в парижском предместье Булонь в русской эмигрантской семье. Он был внуком известного общественного и политического деятеля Петра Бернгардовича Струве, покинувшего Россию после переворота 1917 года. Окончил Сорбонну и преподавал там русский язык, был профессором Университета Париж X – Нантер, защитил докторскую диссертацию о Мандельштаме. В 1960 году через знакомство старшего брата с Андреем Блумом (будущим митрополитом Сурожским Антонием) попал в Русское студенческое христианское движение (РСХД), объединявшее русскоязычную христианскую молодёжь в Европе. С 1955 года был редактором, а в 1970-м возглавил редакцию «Вестника русского христианского движения» – старейшего журнала русского зарубежья, который начал выходить в 1925 году как информационный бюллетень РСХД.
В 1970-е годы Никита Струве также возглавил русское эмигрантское издательство «ИМКА-Пресс», в котором в начале 1970-х были опубликованы романы Александра Солженицына «Август 14-го» и «Архипелаг ГУЛАГ». Благодаря деятельности «ИМКА-Пресс» увидели свет (и попали в советскую Россию) книги протоиерея Сергия Булгакова и Николая Бердяева, протопресвитеров Александра Шмемана и Николая Афанасьева, Василия Зеньковского, Николая Трубецкого, Константина Мочульского, Семёна Франка, Ивана Ильина, Николая Лосского, Льва Карсавина, Николая Арсеньева, Георгия Федотова и других.
В Россию Никита Струве впервые приехал в 1990 году, привезя русскому читателю коллекцию «самиздатовской» литературы – тысячи книг и журналов, которые были переданы в наши библиотеки. В 1991 году при поддержке Александра и Наталии Солженицыных и Виктора Москвина он открыл в Москве издательство «Русский путь», которое во многом продолжило дело «ИМКА-Пресс».
Александр и Наталия Солженицыны, Никита Струве. Фото: ru.editeurs-reunis.frОн автор исследования «70 лет русской эмиграции» на французском языке. Также выпустил антологию русской поэзии Золотого и Серебряного века с собственными переводами на французский язык стихотворений Александра Пушкина, Михаила Лермонтова, Фета, Ахматовой и других поэтов.
Наши собеседники – Даниил Струве, сын Никиты Алексеевича, член исполнительного комитета издательства «ИМКА-Пресс» от Русского студенческого христианского движения; священник Георгий Кочетков, основатель и первый ректор Свято-Филаретовского института, основатель и духовный попечитель Преображенского братства, автор журнала «Вестник Русского христианского движения» с 1979 года; Дмитрий Гасак, председатель Преображенского братства, первый проректор Свято-Филаретовского института и специалист в области православной экклезиологии.
Россия играла огромную роль – тем более что её не было
Софья Андросенко: Непросто бывает понять подлинный масштаб человека, это всегда творческое усилие. Мы нередко или смотрим внешне – на положение, регалии, достижения, – или воспринимаем всё слишком частным, индивидуальным, случайным образом. Не всегда просто увидеть эту связь личного призвания человека, его даров – и судьбы целого народа, церкви, страны. Даниил Никитич, когда и как вы узнали, открыли для себя отца? Что-то менялось в том, как вы его воспринимаете?
Даниил Струве: Вы только что сказали, что говорить о человеке непросто. Я думаю, близким это ещё сложнее, чем другим людям – тем, кто видел его как общественного деятеля, кто с ним работал и общался по каким-то определённым поводам и с определёнными целями. Для близкого человека это совсем другое. Не знаю, менялось ли моё представление об отце – менялся сам отец. Я его помню с детства – сначала взрослым, потом уже в пожилом возрасте. Менялся я сам. Очень сильно менялась и жизнь вокруг нас – стоит только вспомнить, что произошло в России в начале 90-х, а затем в 2000-х и дальше.
У нас с родителями были очень тесные отношения. Мы жили довольно уединённо за городом – в 20 километрах от Парижа. В город мы ездили только по воскресеньям в церковь. Теперь это уже не так, но в то время это была деревня. Лето мы часто проводили в горах, иногда в таких местах, где никого не было. С родителями мы общались всегда на русском языке – семейная жизнь была построена вокруг русского языка и русской культуры. Вокруг православия тоже, но огромную роль играла именно Россия. Тем более она играла большую роль, что её не было вокруг нас. Мы в неё не ездили, такой возможности себе даже не представляли. Это было время смены поколений в русской эмиграции, приехавшие из России люди постепенно уходили. Собственно русская жизнь ещё была, но её становилось всё меньше. Она оставалась, например, в Движении (имеется в виду Русское студенческое христианское движение. – «Стол»). Не знаю, чувствовал ли он себя таким, но отец был в каком-то смысле последним из могикан. Так что Россия была в языке, в книгах, в церкви, в семье, но она была, только если прилагать к этому какие-то усилия. Если не прилагать усилий, то её просто не было. И потому общественная жизнь отца не совсем отделялась от нашей общей жизни. Я ни в каком смысле не хочу преуменьшать значение деятельности отца, но я думаю, эти усилия по сохранению русской культуры он делал и для себя, поскольку, если бы он жил просто своей университетской научной жизнью, Россия бы в каком-то смысле для него исчезла. Нужно было прилагать ежедневные усилия, чтобы этот русский фон продолжал существовать. И мы участвовали в этом общем деле.
Отец менялся, конечно, менялись его взгляды. Но скорее моё представление менялось. Я сам менялся очень сильно. Моя память восходит годам к пяти. Жизнь вокруг нас менялась, но это отношение к России оставалось очень стабильным.
Даниил Струве. Фото: ru.editeurs-reunis.frСофья Андросенко: Можете вспомнить какое-то слово или факт, какой-то поступок отца – что-то, что для вас его открыло?
Даниил Струве: Я помню любовь родителей (супруга Никиты Струве – Мария Струве (1925–2020), дочь священника Александра Ельчанинова; иконописец, общественный деятель; духовная дочь протоиерея Сергия Булгакова, участница РСХД, на съезде которого в 1948 году и познакомилась с Никитой Струве. – «Стол»). Родители жили очень дружно и тесно, так что всё делали вместе. У отца была своя жизнь – и профессиональная, и общественная, – в которой мы тоже участвовали. Я помню любовь родителей к природе. Мы ходили собирать грибы в лес. Вокруг нашего дома тогда ещё была природа – теперь этого всего нету. Летом мы ездили в Альпы, и горная природа напоминала – нам и, наверное, родителям – северную природу России, которую мы не могли знать. Все детские книги у нас были на русском языке.
Помню и ту часть его общественной жизни, которая нас касалась. К нам приезжали многие люди. Я хорошо помню приезд в Париж Александра Исаевича и Наталии Дмитриевны Солженицыных. Это всегда были большие события не только для родителей, а для всей эмиграции и даже для всей страны. Александр Исаевич выступал по телевидению, отец переводил его, мы его видели с экрана. Ежегодно приезжал отец Александр Шмеман – у них с отцом были очень близкие отношения, – часто бывал отец Иоанн Мейендорф. В этом смысле мы, конечно, были привилегированными.
Я был готов к тому, что больше уже никогда ничего не напишу
Софья Андросенко: Переместимся по другую сторону железного занавеса. Отец Георгий, может быть, вы можете вспомнить, как получилось, что ваша статья оказалась опубликована в журнале у Никиты Алексеевича – «Вестнике русского христианского движения»? У меня есть какие-то гипотезы. Может быть, это была семья Пестовых? Через кого вы могли узнать сам этот журнал?
Священник Георгий Кочетков: «Вестник» я, конечно, узнал через семью Пестовых, через мечёвский круг (Николай Евграфович Пестов (1892–1982) – учёный и церковный деятель, доктор химических наук; в 1920-е годы входил в христианский студенческий кружок Владимира Марцинковского, где познакомился со своей женой Зоей Бездетновой; духовное чадо священномученика Сергия Мечёва, член мечёвской общины. – «Стол»). Это был очень активный церковный круг в Москве. Они поддерживали близкие связи друг с другом, посещали друг друга, все, кто остался в живых, кто был на ногах после пережитых гонений и лишений, и я имел возможность со многими познакомиться. Конечно, у них были связи. А так как домашняя библиотека Николая Евграфовича Пестова с 1969 года стала доступна и для меня, то довольно быстро мне в руки попал и «Вестник», который меня сразу очень заинтересовал. До этого я ничего слаще «Журнала Московской патриархии» в руках не держал. Даже «Богословские труды» были практически недоступны. Да и «Журнал Московской патриархии» был доступен далеко не для всех желающих. Но когда я стал читать «Вестник», мой кругозор очень быстро распространился на все вопросы, которые в нём обсуждались, и я стал его читать так, как когда-то, придя к вере, ещё в десятом классе, я читал от корки до корки «Журнал Московской патриархии» – потому что ничего другого не было! Хорошо, у меня в руках ещё быстро оказалась Библия. Библия и ЖМП. Потом ещё церковные календари. Вот и всё, никакой другой литературы, кроме русской классики XIX века, да и то в урезанном виде. Я напомню, что в те годы в школах даже не произносилось имя Достоевского на протяжении всех лет обучения! Это просто чтобы нам сейчас соотнестись с той реальностью. Не то что мы не читали – даже имя не произносилось! И поэтому вы понимаете, что «Вестник» был просто подарком, даром Божьим. Я, конечно, не всё понимал – как я мог понять многие вещи, если я с ними не был знаком – ни с терминологией, ни с реалиями! Восприятие «Вестника» требовало довольно хорошей подготовки. Думаю, что и сейчас отчасти это так, хотя времена радикально изменились. «Вестник» надо уметь читать. На протяжении всех лет его существования он был не просто духовно, культурно элитарным журналом – он требовал некоторого сочувствия и подготовки, в ряде случаев даже фундаментальной.
Так что имя Никиты Алексеевича я узнал очень рано, с 1969–1970 года. Воцерковился я в 1968-м, круг моих знакомств естественно рос, это были люди и из круга отца Александра Меня, но в первую очередь – из круга отца Всеволода Шпиллера и отца Виталия Борового. У отца Виталия особого круга не было, а вот у отца Всеволода был. Мы, конечно, беседовали на разные темы, и «Вестник» давал возможность находить интересные темы для обсуждения. Авторитет его был очень высок. Но для нас он был суперэлитарным журналом не только по своему уровню, но и потому, что найти его и прочесть было крайне сложно, тем более что-то обсудить. Но тем не менее постепенно это происходило.
Когда в 1977–1978 году я начал писать свою так называемую герасимовскую статью, которая была в 1979 году опубликована в 128-м номере «Вестника», я уже ориентировался на него. Это была большая статья, я её писал изнутри своего сердца. Я полностью отменил самоцензуру, писал всё, что думаю. Я решил, что даже если это будет последняя вещь в моей жизни, если после этой статьи меня арестуют и я уже никогда ничего больше не напишу, всё равно я буду делать то, что делаю. Статья называлась «Вхождение в Церковь и исповедание Церкви в церкви». Потом Никита Алексеевич нашёл гениальный псевдоним – Николай Герасимов. Никаких ассоциаций со мной. Это было великолепно! Никто не мог догадаться.
Дмитрий Гасак: Вы как будто бы не были знакомы с Никитой Алексеевичем.
Священник Георгий Кочетков: Нет, конечно. Но я знал, что он может получить мою статью. Я не был уверен в этом, я не знал путей, как из Москвы статья может перелететь в Париж. Но тем не менее я познакомился с ещё одним кругом, тогда он входил в более широкий меневский круг, и у них связи были хорошие. В конце концов статья попала в Париж, я думаю, через французское посольство. Но даже когда я узнал, что статья моя передана, я думал: из этой огромной статьи Никита Алексеевич напечатает в лучшем случае пару страниц. У него столько великолепного материала – какой я кому конкурент?! Мне было 27 лет, я учился в аспирантуре Института экономики Академии наук, у меня были немножко другие круги общения. Хотя был уже и свой церковный круг благодаря людям, которые, входя в общение друг с другом, обращались к вере. Но я был поражён, когда вдруг узнал, что в «Вестнике» опубликована вся статья! Я просто не верил своим ушам и глазам.
Софья Андросенко: Одно дело – быть читателем, а другое…
Священник Георгий Кочетков: Да-да. Статья получила определённый резонанс, но это отдельная тема. Я поразился мудрости тех, кто издаёт журнал, – что они сделали это так аккуратно. В КГБ узнали о том, что это моя статья, только когда выгоняли меня из Ленинградской духовной академии, уже в 83-м году.
Софья Андросенко: Даниил Никитич, а вы помните, когда и как вообще публикации из России начали проникать во Францию? По-моему, в 1960-м было напечатано какое-то письмо из России?
Даниил Струве: Я не всё помню. Но, слушая рассказ отца Георгия, я подумал, что и для отца Россия была недоступной. Всё делалось не сразу, постепенно. В середине 60-х появилась возможность устанавливать какие-то контакты. Это всё делать было сложно. Первые контакты были установлены благодаря французскому посольству, в котором работала такая Ася Дурова, о которой вы, наверное, знаете (Анастасия Борисовна Дурова (1908–1999) – дочь русских эмигрантов, католическая монахиня, деятельница экуменического движения; шеф бюро по связям французского посольства в Москве (1964–1977), организовывала тайную передачу на Запад и публикацию многих работ русских авторов, в том числе Александра Солженицына, отца Александра Меня, отца Димитрия Дудко. – «Стол»). Тогда к отцу начали приходить вещи из Москвы. Помню, он получил ленты с записями Окуджавы и поторопился купить магнитофон. У нас не было ни телевидения, ни радио, ничего – родители старались жить несколько отделённой от современного общества жизнью. Но вот отец купил магнитофон, и мы по этому магнитофону слушали первые голоса из России, песни Окуджавы о коте и так далее.
С начала 60-х отец начинает очень активно заниматься «Вестником», де-факто становится его редактором. Важной темой в журнале была правозащитная деятельность, которая тоже начала развиваться в России. Но, думаю, отец и сам не представлял, какие возможности появятся и что случится с этим «Вестником». Одним из первых контактов, первым московским другом отца стал искусствовед Евгений Барабанов. Они переписывались, а один раз, когда отец поехал в Польшу, они в каком-то парке сумели незаметно встретиться. Такие человеческие контакты с Россией устанавливались не сразу. Конечно, огромную роль в этом сыграли меневские круги.
Великое племя хранителей
Софья Андросенко: Дмитрий Сергеевич, можете вспомнить самое главное в образе Никиты Алексеевича как христианина и церковного деятеля? Как он вам открывался, как складывалось ваше знакомство и в связи с какими событиями?
Никита Струве, отец Георгий Кочетков и Дмитрий Гасак. Фото: Кирилл Мозгов / архив ПСМБДмитрий Гасак: Я по сравнению с отцом Георгием и с Даниилом Никитичем представляю наиболее младшее поколение тех, кто мог знать Никиту Алексеевича из нашего круга. Я в 1971 году родился, а когда отец Георгий писал и публиковал свою статью в «Вестнике», я едва начал ходить в школу. Воцерковился я в середине 90-х годов и узнал Никиту Алексеевича лично уже во второй половине 90-х, будучи помощником отца Георгия и участвуя во всех процессах, связанных со Свято-Филаретовским институтом и с Преображенским братством в то время.
Конечно, для меня русская культура – и дореволюционная, и культура русской эмиграции – была терра инкогнита, узнавать её я стал только в конце 80-х, когда началось потепление в политической жизни Советского Союза, и в 90-е годы. Для меня само имя «Никита Струве» – это уже был звук какого-то другого мира, какой-то другой истории, другой реальности. Ещё до личного знакомства встреча с этим именем была чем-то, что тебя может внутренне возвысить. Не может простой человек носить такое имя! И вместе с тем, когда я смог лично познакомиться с Никитой Алексеевичем, меня удивила доступность общения с ним. Это был довольно живой человек небольшого роста с очень острым умом и вообще очень живой и открытый. То есть не всегда открытый, но всегда готовый искренностью ответить на искренность.
Ещё одно впечатление – это его голос на кассете с записью беседы с Анной Андреевной Ахматовой в Париже (беседа состоялась в Париже 19–21 июня 1965 года, когда Ахматова останавливалась там по пути из Оксфорда после присуждения ей степени почётного доктора; Никита Струве провёл с ней более восьми часов, записав одно из самых ценных и живых свидетельств об Ахматовой в конце её жизни. – «Стол»). Сама интонация Никиты Алексеевича, когда он представлял Анну Андреевну, передавала благоговение и торжественность момента его встречи с поэтом, который претерпел много страданий и унижений от советской власти и прожил такую великую жизнь. Сразу было понятно, что это не просто запись журналиста, человека, который интересуется. Стало ясно, что этот человек принадлежит к великому племени XX века, которых можно назвать хранителями. Это величайшие люди, и художники, и учёные, и общественные деятели – не только в России, в разных народах, – пронёсшие сокровища культуры через все трагедии XX века. Никита Алексеевич принадлежит к этой прекрасной плеяде.
Когда мы встречались в 2005 году уже в Париже, Никита Алексеевич нас принимал в офисе своего центра и магазина «ИМКА-Пресс». Мы поднялись на второй этаж, и там среди всех столов какой-то самый маленький и скромный у стены был стол Никиты Алексеевича. Он подвёл нас к нему и сказал: «Вот это моё бюро». Это вносит ещё одно измерение в понимание личности человека. Только потом я как-то услышал, что одним из свойств человека, которое он очень ценил, была скромность.
Никита Струве. Фото: ru.editeurs-reunis.frВ 90-е годы Никита Алексеевич в России вёл достаточно масштабную деятельность в рамках большого проекта «Дома русского зарубежья» вместе с Александром Исаевичем и Натальей Дмитриевной Солженицыными, вместе с Виктором Александровичем Москвиным. Но когда он узнал всю историю гонений на отца Георгия и Свято-Филаретовский институт, он к этому большому проекту пригласил участвовать и нас, хотя, конечно, наше издательство было значительно более скромное по сравнению с объёмом книжной деятельности, которой он занимался.
Когда в 1999 году ему вручали Государственную премию Российской Федерации и был небольшой приём в «Русском зарубежье», отец Георгий, приглашённый Никитой Алексеевичем, по состоянию здоровья не смог присутствовать и отправил меня. Там собрались самые разные люди, в том числе архиереи, и Никита Алексеевич знакомил меня с ними как представителя Преображенского братства и Свято-Филаретовского института и прямо говорил, что отец Георгий и это движение находятся сейчас под давлением и они с коллегами стараются нас поддерживать, потому что считают это несправедливым. Он был удивительно способен на такое открытое свидетельство, которое могло ему стоить разного рода потерь, ущерба для его деятельности. Но он с этим не считался. И это тоже был для меня, человека тогда молодого, новый звук и очень важный опыт встречи с таким благородным действием, даже с риском для своей деятельности.
И ещё один штрих к портрету. Прошу прощения у Даниила Никитича. Когда Никита Алексеевич приезжал вместе с Марией Александровной, своей супругой, было очень интересно смотреть на них обоих, наблюдать за ними, людьми такого масштаба и высокой жизненной задачи. Это тоже было такое свидетельство. Помню, после какого-то вечера Мария Александровна, уже прощаясь, попросила разрешения взять конфету со стола. «Это, – говорит, – Данилку угощу».
Продолжение следует