Гражданская война является, пожалуй, самой большой трагедией в истории России и русского народа. Даже Великая Отечественная война с её колоссальными жертвами выглядит не настолько мрачно благодаря своему освободительному смыслу. Гражданская война же сопровождалась крушением единого государства, взаимным истреблением друг друга жителями бывшей Российской империи и самоубийственным расколом русского народа. Возникшее же в итоге новое советское государство оказалось изначально деформированным и на протяжении всего своего 70-летнего существования несло следы масштабного социального противостояния.
Существует множество точек зрения на соотношение красного и белого террора. Кто-то считает, что красный террор появился в ответ на белый, кто-то уверен, что наоборот; также есть сторонники версии, что белый террор носил более правовой характер, нежели красный. Кроме того, есть мнение, что красный и белый террор были одинаково жестоки и антигуманны, поэтому между ними можно поставить знак равенства. Разные численные оценки даются и масштабам репрессивных практик обеих сторон.
При этом ни один из видов террора не был «лучше» или «хуже» другого. Выявление «первого выстрела», то есть виновника спирали захлестнувшего Россию насилия, бессмысленно ввиду многочисленности инцидентов. Практиковали взятие заложников, децимацию, пытки, баржи и поезда смерти, внесудебные расправы обе стороны. Оба оказались бесчеловечны. Но справедливости ради стоит подчеркнуть, что разница между ними была, и довольно серьёзная. И понимание этой разницы даёт ключ к объяснению особенностей дальнейшего развития СССР.
Как бы то ни было, 21 февраля 1918 был принят декрет «Социалистическое отечество в опасности», там предусматривалась мобилизация на рытьё окопов «всех работоспособных членов буржуазного класса, мужчин и женщин» под страхом расстрела, а также расстрел «контрреволюционных» агитаторов. Это ли не повод посмотреть на случившееся с нами снова и увидеть несколько новых акцентов?
Что считать красным и белым террором
Если касательно красного террора в исторической литературе существует консенсус и под ним подразумеваются репрессии со стороны большевиков после переворота в конце октября 1917 года, то с белым террором всё обстоит очень непросто. К нему причисляют акции так называемых «белофиннов» (хотя независимость буржуазной Финляндии признали именно большевики, а белые нет), оккупировавших после Брест-Литовского соглашения обширные территории немцев, получивших своё государство спустя полтора века от «белополяков», воевавших против белых украинских националистов-петлюровцев, бойцов Чехословацкого корпуса, а также ряда антибольшевистских режимов социалистической направленности (Комуч, Временное областное правительство Урала, Временное Сибирское правительство, Временное правительство Северной области) и различных националистических периферийных режимов, враждовавших как с большевиками, так и с белыми (например, меньшевистская Грузия). Зачислять их скопом в единый белый лагерь не совсем обоснованно, учитывая тот факт, что все эти разношёрстные силы периодически враждовали друг с другом.
Также на политической арене выступали силы, которые оказались втянуты в противостояние в качестве третьей силы и сражались на оба фронта. В частности, таковыми стоит считать анархистов и расколотую партию эсеров, а также так называемых «зелёных» – участников крестьянских восстаний.
К классическим белым, на мой взгляд, стоит отнести Добровольческую армию, Вооружённые силы Юга России генерала Деникина, Русскую армию генерала Врангеля, Российское правительство адмирала Колчака, Северо-Западную армию Юденича и многочисленные казачьи образования. Впрочем, для полноты картины следует анализировать не только их репрессивные практики, но и действия других антибольшевистских сил, претендовавших на общероссийскую легитимность (те самые социалистические правительства эсеров и меньшевиков в Поволжье, Сибири, на Урале и севере России).
Особенности красного террора
Отменившие смертную казнь сразу после прихода к власти большевики формально вернули её уже спустя три месяца – в конце февраля 1918 года. Одним из инициаторов возвращения смертной казни выступил Ленин. «Ссылаются на декреты, отменяющие смертную казнь. Но плох тот революционер, который в момент острой борьбы останавливается перед незыблемостью закона. Законы в переходное время имеют временное значение. И если закон препятствует революции, он отменяется или исправляется», – объяснял он в июле 1918 года.
На первых порах большевики пытались сделать ставку на самодеятельный террор толпы. В январе 1918 года Ленин подчёркивал этот момент в выступлении на III Всероссийском съезде Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов: «Ни один ещё вопрос классовой борьбы не решался в истории иначе как насилием. Насилие, когда оно происходит со стороны трудящихся, эксплуатируемых масс против эксплуататоров, – да, мы за такое насилие!». После убийства Урицкого глава петроградской парторганизации Григорий Зиновьев на митинге призывал гражданских сторонников большевиков перейти к террору: «После убийства товарища Володарского мы сдерживали массы от истребления наших врагов. Теперь мы скажем: смерть буржуазии, смерть их слугам. Не будем повторять старых ошибок».
В. Володарский. Фото: общественное достояниеОднако вскоре большевики поняли, что террор требует организации, поэтому ещё 7 декабря 1917 года была создана Всероссийская чрезвычайная комиссия (ВЧК), которая мыслилась как «орган диктатуры пролетариата» и не подчинялась наркомату юстиции. Выше ВЧК была только партия – вернее, её руководство. Согласно пункту 37 «Инструкции о чрезвычайных комиссиях на местах», принятой в декабре 1918 года, «чрезвычайные комиссии, являясь органом борьбы, в острые моменты накладывают в случае необходимости пресечения или прекращения незаконных действий наказания в административном порядке, но не в судебном, штрафы, высылки, расстрелы и т.п.». Согласно пункту 38, правом расстреливать обладали губернские, фронтовые, армейские и областные ЧК.
ВЧК изначально создавалась не только для борьбы с чувствовавшим себя в то время вольготно криминалом, но и как инструмент социальной инженерии. Под удар первыми, помимо уголовных элементов, попали бывшие жандармы и полицейские, царские сановники, контрреволюционно настроенные священнослужители, средние и крупные землевладельцы, которым также позднее отказывалось в праве на амнистирование. Классовое происхождение подозреваемого играло первостепенное значение при определении его вины. Социально преобразующую роль красного террора подчёркивал Ленин во время выступления в клубе ВЧК в честь первой годовщины Октябрьской революции 7 ноября 1918 года: «ВЧК и её отделения являются таким органом, органом непосредственного уничтожения сопротивления наших врагов, и в этом отношении её роль неоценима. Иного пути к освобождению трудящихся масс, кроме подавления путём насилия эксплуататоров, нет, и ВЧК в этом отношении выпало на долю осуществить последнее».
То же самое содержится и в высказывании заместителя наркома торговли и промышленности Мечислава Бронского, написавшего в статье «Наше экономическое положение и задачи чрезвычайных комиссий» следующее: «Около этого центра белогвардейщины и контрреволюции накапливаются и группируются те классы и слои населения, которые мы нашим экономическим строительством давим и сбрасываем с пьедестала и лестницы буржуазной общественности».
Ёмко социально-репрессивную функцию ВЧК пояснял и сам глава комиссии Феликс Дзержинский: «ЧК – не суд, ЧК – защита революции, как Красная Армия, и как Красная Армия в гражданской войне не может считаться с тем, принесёт ли она ущерб частным лицам, а должна заботиться только об одном – о победе революции над буржуазией, так и ЧК должна защищать революцию и побеждать врага, даже если меч её при этом попадает случайно на головы невинных». Ему вторил коллега Яков Петерс: «Не уничтожение главарей и руководителей контрреволюционных организаций, но политическое удушение буржуазии проводилось как система, – в отдельных случаях устанавливалась на деле попытка устранения, тактика – лучше десять невинных казнить, чем одного виновного помиловать».
Зиновьев и вовсе допускал высказывания, фактически являющиеся призывом к геноциду по социальному признаку: «Мы говорили, что на белый террор надо ответить красным. Что это означает? Мы теперь спокойно читаем, что где-то там расстреляно 200–300 человек. На днях я читал заметку, что, кажется, в Дюнах Орловской губернии было расстреляно несколько тысяч белогвардейцев. Если мы будем идти такими темпами, мы сократим буржуазное население России».
Григорий Зиновьев. Фото: общественное достояниеПоказательна в этом плане телеграмма Ленина пензенскому губисполкому 9 августа 1918 года: «...провести беспощадный массовый террор против кулаков, попов и белогвардейцев; сомнительных запереть в концентрационный лагерь вне города». Здесь вместе с политической категорией «белогвардейцы» фигурируют две социальные – «кулаки» и «попы».
Разумеется, гражданская война в России не была классовой войной в строгом смысле этого слова. На стороне красных сражались представители «буржуазного» офицерства, а за белых – рабочие. Сопротивлявшиеся реквизициям скота и зерна крестьяне сражались и за тех и за других и в то же время начали массовое сопротивление против обеих сил. Но только большевики говорили о чистке общества не только по политическому (контрреволюционеры, кадеты, белогвардейцы и т.д.), но и по социальному признаку. «Не только никаких прав буржуазии: наши задачи в том, чтобы сделать всех буржуа нашими военнопленными. Не только не благодушная терпимость по отношению к нам, но самый жестокий красный террор против всякого буржуа, подымающего руку на рабоче-крестьянскую власть», – писалось в большевистской газете «Правда» 22 августа 1918 года. Подобные интенции фигурируют в большевистской периодической печати, в которой появились рубрики под названием «красный террор», и в выступлениях лидеров партии сплошь и рядом.
Как отмечал в своей «Истории Советской России» британский историк Эдуард Карр, красный террор «носил классовый характер... он отбирал своих жертв не на основе определённых преступлений, а на основе принадлежности к определённым классам». Тут надо сделать небольшую оговорку: большевики действительно боролись с преступностью и с теми политизированными группами, которые оспаривали их монополию на власть (анархисты, эсеровские ячейки). Но социально-классовая направленность террора большевиков очевидна. Это была не просто мания – большевики составляли план социальной гомогенизации с высочайшей скрупулёзностью и дотошностью. Работавший в ВСНХ большевик Валериан Оболенский в сентябре 1918 года расписывал его так: «Каждый буржуа должен быть зарегистрирован, и поведение его должно постоянно проверяться. Зарегистрированные будут распределены на три группы. Активных и опасных мы истребим. Неактивных и неопасных, но ценных для буржуазии (крупных богачей, видных деятелей) запрём под замок, и за каждую голову наших вождей будем снимать десять их голов. Третью группу – употребим на чёрные работы, а не способных к работе заключим в лагеря».
Весьма показательно, что исповедовавшие апологетику красного террора левые эсеры не только вошли в большевистское правительство – до марта 1918 года в СНК было шесть эсеров, но и в руководство ВЧК. Так, с января 1918 года эсер Вячеслав Александрович был назначен первым заместителем председателя ВЧК Дзержинского, а с марта – начальником Отдела по борьбе с преступлениями по должности. В начале июля 1918 года среди 21 члена коллегии ВЧК семеро было эсерами. При этом участие левых эсеров в деятельности нисколько не смягчило жестокость красного террора. А член коллегии ВЧК эсер Григорий Закс на открытии первой конференции чрезвычайных комиссий 11 июня 1918 года и вовсе поддерживал большевистскую идею социального очищения общества: «Нас всячески хотят дискредитировать, указывая на нашу жестокость, на наши методы борьбы, но мы говорим, что революция на нас возложила борьбу с её врагами, и мы обязаны бить по ним беспощадно. Мы не жалеем никого и бьём как наших врагов, так и примазавшихся к нам “друзей”».
Несомненно, самосуды занимали немалое место в красном терроре, особенно на первых порах, когда ВЧК ещё не являлась массовой организацией. «В Петрограде применяли расстрелы комитет охраны города и милиция, в Москве продолжались солдатские и милицейские самосуды», – отмечает историк Илья Ратьковский. Всё это так. Однако ВЧК была придана стержневая роль в терроре, а полномочия и численный аппарат этой структуры с каждым месяцем росли. Красный террор становился всё более организованным и упорядоченным. Большевикам в большей степени, чем какой-либо ещё стороне гражданской войны, удалось создать организацию, обладавшую практически монопольным правом на политические и социальные репрессии.
Также стоит обратить внимание на уровень компетенций чекистов.
Согласно данным историка Алексея Литвина, в 1920 году высшее образование имели лишь 1,03% сотрудников аппарата ВЧК, у 57,3% оно было только начальным. На протяжении 1920-х годов эти цифры изменились не столь сильно: в 1929 году из 18 808 сотрудников ОГПУ только у 3 925 было высшее и среднее образование. Очевидно, что не знание юридических процедур и права было определяющей стороной комиссии, а прерогатива по выявлению и наказанию «классовых врагов».
Специфика белого террора
Утверждать, что белый террор был «мягче», нет оснований. Сохранившиеся свидетельства о зверствах отрядов атаманов Бориса Анненкова, Ивана Калмыкова, Григория Семёнова, Александра Дутова, Андрея Шкуро, генералов Якова Слащева и Сергея Розанова позволяют утверждать, что формы белого террора были весьма разнообразны, что вселяло ужас как в противников, так и в мирное население. По признанию генерала Антона Деникина, белый террор сопровождали «насилия, грабежи и еврейские погромы».
Борис Анненков. Фото: общественное достояниеНебольшое отличие по форме между красным и белым террором всё же было. Это практика белыми телесных наказаний («шомполизация») в качестве наказания, которая в случае выживания жертвы приводила к озлоблению и мести. Поэтому стоит признать, что стегание нагайками и избиение шомполами имело несколько иной эффект, нежели смертная казнь.
Вместе с тем не зафиксировано случаев, чтобы руководители белых призывали гражданское население осуществлять террор или призывали казнить «красноармейцев, рабочих и крестьян» (если мы отразим наоборот тезисы большевистской агитации и пропаганды). Белый террор имел политическое и – частично – этническое измерение. Жертвами белых становились советские работники, члены партии большевиков, уличённые и заподозренные в связях с большевиками, а также добровольцы Красной армии. В социальном отношении можно говорить только об одной социальной категории, которая периодически подвергалась жёстким преследованиям, – это матросы, за которыми закрепилась слава опоры большевистской диктатуры. Согласно свидетельству командира «зелёных» эсера Николая Вороновича, после занятия белыми Новороссийска выискивались и расстреливались мужчины с выжженным на руке якорем – символом принадлежности к матросам. Этническими жертвами белых в ходе погромов становились евреи (хотя объективности ради стоит отметить, что красные тоже устраивали еврейские погромы), к которым военачальники не призывали, но если те случались – смотрели на них сквозь пальцы.
Согласно постановлению Сибирского правительства от 20 июня 1918 года, выявлению и наказанию подлежали члены РСДРП(б), левые эсеры, анархисты, представители командного состава Красной армии. Согласно приказу адмирала Колчака по армии от 14 мая 1919 года, расстрелу без суда необходимо было подвернуть «лиц, добровольно служащих на стороне красных». Приказ Врангеля от 29 апреля 1920 года предписывал «безжалостно расстреливать всех комиссаров и других активных коммунистов, взятых в плен». То есть главным маркером противника служило его положение в рядах большевистской партии, советском аппарате управления и Красной армии, а также индоктринация большевистскими идеями.
Суть белого террора ёмко выразил донской генерал Святослав Денисов: «Лиц, уличённых в сотрудничестве с большевиками, надо было без всякого милосердия истреблять... Временно надо было исповедовать правило: “Лучше наказать десять невиновных, нежели оправдать одного виноватого”». С одной стороны, высказанная в последнем предложении формула выглядит точь-в-точь как слова чекиста Петерса: «лучше десять невинных казнить, чем одного виновного помиловать». Но стоит обратить внимание на критерий репрессивности: это «лица, уличённые в сотрудничестве с большевиками». Это политическая категория, в отличие от «буржуазных» жертв красного террора.
Святослав Денисов. Фото: Музей Антибольшевистского СопротивленияБелый террор носил более децентрализованный и самосудный характер, нежели красный. Это во многом объясняется разношёрстностью сил, выступивших против большевиков. Отдавать приказ о ликвидации взятых в плен или наказании населения восставшей деревни мог простой есаул, и сверху его действия практически не контролировались. Само собой, что при такой репрессивной тактике имелось значительное количество случайных жертв.
Что же касается организационной формы белого террора, то помимо ключевой роли местных военачальников большое значение также имели независимые друг от друга контрразведки. Свои контрразведки имели полки, отряды, а также губернаторы. Действия одних были жёстче, других – мягче. Они не подчинялись никому, кроме своего непосредственного начальника. Такая ситуация сильно контрастирует с противоположной стороной, где всеохватывающая рука ВЧК имела куда больший набор полномочий. Эту особенность верно подметил американский историк Юрий Фельштинский: «Белой армии как раз и была присуща жестокость, свойственная войне вообще. Но на освобождённых от большевиков территориях никогда белыми не создавались организации, аналогичные советским ЧК, ревтрибуналам и реввоенсоветам. И никогда руководители Белого движения не призывали к расстрелам, к гражданской войне, к террору, к взятию заложников».
В целом белый террор служит классическим примером террора военной диктатуры. Это признавал сам адмирал Александр Колчак: «Гражданская война по необходимости должна быть беспощадной. Командирам я приказываю расстреливать всех захваченных коммунистов. Сейчас мы делаем ставки на штыки. Военная диктатура – единственная эффективная система власти». В рамках этой военной диктатуры иногда предпринимались попытки ограничить произвол полевых командиров и отдельных формирований, но полностью осуществить это так и не удалось.
Проблемой для белых помимо последствий несмертельных телесных наказаний было расхождение декларируемого порядка и реальных действий. Доходчиво это объяснил генерал Алексей фон Лампе: «Когда уходили красные – население с удовольствием подсчитывало, что у него осталось... Когда уходили белые, население со злобой высчитывало, что у него взяли... Красные грозили... взять всё и брали часть – население обмануто и... удовлетворено. Белые обещали законность, брали немногое – и население было озлоблено». Грабежи и насилие в отношении мирного населения оттолкнули от белых существенную часть обывателей. Как отмечал участник Белого движения русский националист Василий Шульгин, превращение добровольцев в «зловольцев» становилось причиной недовольства белыми на занятых ими территориях и подрывало их власть.
Социальный террор растянулся на 20 лет
Уже после гражданской войны лидер народных социалистов Алексей Пешехонов делал вид, что не видит разницы между красным и белым террором: «Если у большевиков имеются чрезвычайки, то у Деникина ведь была контрразведка, а по существу – не то же ли самое?». Исходя из вышеизложенного, можно с уверенностью ответить, что нет.
