Зимой, на исходе января, все знающие историю гражданской войны в России традиционно вспоминают страшные события, связанные с расказачиванием, решением советами «казачьего вопроса». За расказачиванием как одним из деяний красного террора стоит и более сложная картина: картина казачьих симпатий к левым идеям, казачьих метаний и кровавой развязки конфликта между идеей самостоятельности и идеей социальной справедливости.
Эту картину стоит попробовать воспроизвести, и мы подойдём к делу необычным образом: реконструируем часть биографии одного из известных деятелей гражданской войны на Дону, и каждое крупное изменение в его жизни проиллюстрируем цитатами из исторических документов.
Харлампий Ермаков часто называется основным прототипом Григория Мелехова, главного героя «Тихого Дона». Их биографии очень похожи: выходец из небогатой семьи, Ермаков вернулся с фронта с полным георгиевским бантом; начал участие в гражданской войне на стороне «Донского Совнаркома»; участвовал в восстаниях 1918-го и 1919 годов, быстро сделал хорошую карьеру в РККА и был уволен со службы как бывший белый офицер.
Кадр из фильма «Тихий Дон». Фото: Киностудия им. М. ГорькогоШолохов подробно расспрашивал Ермакова о событиях гражданской войны, особенно о Вёшенском восстании 1919 года, где Ермаков какое-то время был целым командиром дивизии. Нередко пишут, что в параллель с этим общением Ермакова разрабатывали чекисты, но почти никогда не пишут, что Шолохов сам был бывшим чекистом и плотно общался с бывшими коллегами. Ермакова расстреляли в 1927 году, примерно за полгода до выхода первой книги «Тихого Дона».
Бедность и левые симпатии
Ермаков родился в чрезвычайно бедной семье. Его отец, травмировав правую руку, отдал ребёнка на воспитание своим бездетным родственникам, чете Солдатовых. Судьба Харлампия в этом плане не была особенно уникальной.
К концу XIX века рост социального расслоения в Войске Донском, дефицит земли, переход огромных площадей в руки частных владельцев и наплыв иногородних, которые в некоторых районах стали составлять большинство населения, привели к популярности левых идей.
В кругах донской интеллигенции умеренно левые взгляды были доминантой. Наиболее яркими фигурами в этих казачьих кружках были Филипп Миронов и Фёдор Крюков. Миронов – опытный офицер и прирождённый лидер, проявивший себя в Русско-японской войне и потерявший все карьерные достижения из-за протеста против принуждения казаков к полицейской службе в 1906 году. Смелый и радикально настроенный казак, он уже тогда стал неформальным лидером для казачьей молодёжи.
Фёдор Крюков был более вдумчив и обстоятелен. Учитель и известный на Дону писатель, он стал депутатом Первой государственной думы и после её роспуска – подписантом «Выборгского воззвания» и узником «Крестов». Он тоже имел довольно ярко выраженные левые воззрения, выросшие из довольно острого переживания социальной несправедливости, окутывавшей Дон.
В ходе событий 1905 года лояльность, да и целесообразность использования армии не всегда была высокой. Поэтому при разгоне демонстраций довольно часто использовались казаки. Как правило, они тяготились этой своей службой, и Крюков обращался к правительству с просьбой освободить казаков от полицейских функций.
Ныне казачество из защитника угнетаемых повёрнуто в стражи угнетателей; специальностью его определено – расписывать обывательские спины нагайками. Пробовали ли казаки протестовать против этого? Да, пробовали, но безуспешно. Я напомню историю Урупского полка, историю третьего сводного Донского полка и многочисленные протесты в разных других казачьих частях, протесты в хуторах и станицах, породившие массу политических арестов. Напомню об этом потому, что процент арестованных казачьих офицеров и казаков не меньше, чем в войсках других родов оружия. И он не угаснет, этот протест, он не может угаснуть, он растёт в казачьих станицах, в хуторах, в казачьих частях, как мы это знаем доподлинно, он растёт, оставаясь пока в скрытом состоянии.
Мы не знаем, ходил ли в левые кружки Ермаков так, как ходил списанный с него Мелехов, но обстоятельства его жизни до призыва на армейскую службу предполагают, что левые симпатии Ермаковы были обречены сложиться.
Революция
Февраль был встречен на Дону так же радостно, как и в остальной России. Если почитать документы того периода, они удивляют своим плотным консонансом: ощущение, что уходу монархии были рады практически все. Местная общественность восторженно приняла революцию и с осуждением описывала слова старого казака, оказавшиеся пророческими:
бывший хуторской атаман Семизоров пригласил в правление господ граждан для чтения им манифестации, когда народ стал приветствовать Исполнительный комитет Государственной думы за освобождение России:
- Когда толпа народа стала кричать «ура» за слово «граждане» и свободу России, атаман выразился, что вы гражданами никогда не будете, и добавил: «Это ещё посмотрим».
- Когда потребовали от него: признаёте ли вы свободу слова, печати, союзов, собраний и стачек с распространением политических свобод, то атаман почему-то не признал и добавил: «Это всё зависит от злых людей».
В это же время быстро обрастает поддержкой Филипп Миронов – будущий красный казак, герой песни Талькова «Бывший подъесаул». В его речах не так много левого, но довольно много автономистского:
19 апреля 1917 г.
г. Ростов-на-Дону
К[азаки] 32-го полка шлют через меня привет съехавшимся атаманам вольного Дона, просят их надежды, чаяния угадать сердцем! Да здравствует федеративный Дон в границах времён Кондратия Булавина.
Эвакуированный войсковой старшина Усть-Медведицкой станицы Миронов.
ГАРО. Ф. 864. Оп. 1. Д. 2. Л. 86. Телеграфная лента
Это вполне соответствует казачьим настроениям:
Нам необходима республика, при которой не было бы стеснения никому: ни малороссу, ни татарину, ни великороссу. Наша страна очень велика, и управлять ею из Петрограда так, чтобы на местах все были удовлетворены, невозможно. Подвести всех под одну мерку тоже нельзя. Надо, следовательно, чтобы у нас была федеративная республика, при которой Государственная дума в Петрограде или в Москве писала бы только самые общие законы, а прочие законы имели бы право писать сами себе отдельные области. Бояться того, что в областях будет угнетение одних другими, нечего. Пример – Американская республика.
Ермаков, раненый в руку, в конце 1916 года лечится в ростовском госпитале, а потом возвращается домой. В мае 1917 года его выбирают депутатом Вёшенской станицы на Войсковой круг, впервые за двести лет выбравший атамана самостоятельно. Через месяц Харлампия снова призывают в армию, он служит в станице Каменской и уже в июле избирается представителем 2-го Донского казачьего запасного полка в Областной военный комитет. Иными словами, как герой исторический он выглядит ярче своего литературного выражения. Выходец из бедной семьи, он активно участвует в революционной политике и явно пользуется уважением как одностаничников, так и сослуживцев. Но разбирается ли он в политике? Слово его сверстникам и сослуживцам:
Харлампий Ермаков. Фото: общественное достояниеНа станции Иловля я встретил казаков только что прибывшего туда из Петрограда 4-го Донского казачьего полка. Одеты в шинели, застегнуты, но без погон. У некоторых погоны как оторваны, так на шинелях и остались дыры не зашитыми. Так как я был тоже без погон, то казаки приняли меня за «товарища» и сразу заявили: «Мы все большевики».
Однако при ближайшем ознакомлении оказалось, что в политических вопросах они полные профаны.
– Почему же вы не хотите защищать Дон? – спрашиваю я.
– А потому и не хотим, что нам незачем буржуев защищать.
– Каких буржуев?
– А Каледина и Богаевского.
– Позвольте, почему же они буржуи?
– Да у них по 30 тысяч десятин земли, и они – потомственные дворяне.
Начинаю возражать и доказывать неправильность их заявления в отношении земли, указываю, что и атаман Каледин, и товарищ его Богаев[ский] пользуются полным доверием Войскового круга.
– Они избранники всего войска Донского, как же вы не хотите их защищать? Ведь это не Ленин и не захватившие власть.
– А кто Каледина выбирал?
– Войсковой круг.
– Да, а Круг-то кто выбирал?
– Всё население – всеобщим, прямым, равным и тайным голосованием.
– Ну да, рассказывайте! Каледин сам захватил власть.
– Да что же тут и рассказывать-то. Это, верно, были на Круге представители и от всех полков.
– От нашего не было.
– Не может этого быть. Я не знаю, кто именно, но были.
– Да их с Круга прогнали.
– За что?
– За то, что они большевики.
– И это неправда. С Круга никого не прогоняли. Единственным подвергнувшимся взысканию был делегат Бирюков от Аннинской станицы, да и тот был исключён лишь на один день. Назовите фамилии прогнанных с Круга делегатов…
– Да я их не знаю.
– Вот это и есть единственное правильное из всего, что вы говорите.
К сожалению, поезд уходил, и я д[олжен] б[ыл] закончить разговор.
Войсковое правительство, выстраивая насквозь революционную риторику, тем не менее сталкивалось с крепнущей оппозицией в лице описанных выше «большевиков».
Первая братская кровь
Здесь нам стоит начать с небольшого «общероссийского» отступления.
Рассказывая об октябрьских событиях, адвокаты коммунистов часто говорят о том, что у большевиков был некий «народный мандат», что они выступали лицом простого народа, выраженного посредством воли Советов. Именно поэтому переворот был приурочен к созыву II Всероссийского съезда Советов.
Однако открытие этого съезда сопровождалось обвинениями большевиков в перевороте, причём крестьянские советы и солдатские комитеты уровня армий отказались участвовать в съезде, не признавая легитимности переворота, а первый состав ВЦИК объявил:
Центральный исполнительный комитет считает II съезд несостоявшимся и рассматривает его как частное совещание делегатов-большевиков. Решения этого съезда, как незаконные, Центральный исполнительный комитет объявляет необязательными для местных Советов и всех армейских комитетов. Центральный исполнительный комитет призывает Советы и армейские организации сплотиться вокруг него для защиты революции. Центральный исполнительный комитет созовёт новый съезд Советов, как только создадутся условия для правильного его созыва.
Иными словами, силовой переворот не был принят однозначно даже внутри советской власти, активно противостоявшей Временному правительству. На Дону мы видим тот же почерк: силовой переворот и перехват власти в местных Советах.
Сперва послали 5 человек ударить в набат, собрать народ и заявить, что будут делегаты из Новочеркасска и Москвы. Когда будут собраны, то немедленно сообщить нам. И когда всё было готово, то мы с пулемётом оцепили правление, и я заявил: «Не бойтесь, это так надо». А кругом станции тоже оцепили этак человек 15, и пять осталось для охраны поезда, и 30 человек – кругом правления.
Ростов-на-Дону до Октябрьской революции. Фото: общественное достояниеЯ немедленно заявил, что, согласно декрету Совета Народных Комиссаров, должны создать Совет и сдать пушки и оружие. Конечно, оружие останется только тем, кто пройдёт в Совет. А в Совет избрали фронтовиков: председательствовал я на собрании, а поэтому и прошли только фронтовики, кому оружие было выдано, – то есть членам Совета, надёжным людям.
А мы, то есть я, уехали в станицу Морозовскую, увезли 4 орудия, около сотни винтовок и 36 револьверов. Прибыли поздно вечером, Совет заседал, в Совете были такие товарищи, как Арьков, который снял с себя револьвер и надел на меня, Зеленский К.А., Агеев, Донсков, Филиппов, Благородов, Мальцев.
...на другой день собрали ревком, и я заявил, что власть вся переходит к ревкому, а боевая дружина с сегодняшнего дня будет называться Красная гвардия. А Совет как таковой полубуржуазного цвета отстраняется...
Казаки, слабо разбираясь в хитросплетениях петроградской политики, местами всё же проявляют хорошую политическую интуицию:
Разведкой в станице Казанской установлено, что в Урюпинской Красной гвардии очень мало; на уходе её оттуда настаивали казаки, которые, собравшись до 2 тысяч, объявили советскую власть.
В целом, если судить по документам, главное, чего хотелось казакам, – вернуться домой. Поэтому они с энтузиазмом участвовали в политических собраниях, особенно радикальных, и были совершенно индифферентны к судьбе своего правительства. Военно-революционный комитет под руководством Фёдора Подтёлкова объявил себя властью на Дону – и не требовал мобилизоваться, в отличие от Каледина и Войскового круга. Поэтому Подтёлков был более популярен.
Открытка с изображением Фёдора Подтёлкова. Фото: общественное достояниеСуществовали, впрочем, исключения. Например, третий имени Ермака Тимофеевича казачий полк под командованием В. Голубинцева достаточно организованно оставил фронт и, придя домой вскоре после большевистского переворота, распустил бойцов с оружием в бессрочный отпуск, сопроводив дело рядом хитростей:
На другой день послѣ выборовъ, новый «командиръ», исполняя волю Миронова, приказалъ полку къ 8 час. утра собраться въ станицѣ Скуришенской для слѣдованія въ Михайловку; но на сборный пунктъ прибыли только «командиръ» и два казака, жившихъ съ нимъ на одной квартирѣ, а остальные казаки полка уже были у себя на хуторахъ или оставались въ Глазуновской, совершенно игнорируя распоряженіе и считая себя въ законномъ отпуску.
…Большая часть г.г. офицеровъ также разъѣхалась по домамъ. Простились офицеры съ казаками очень миролюбиво и даже сердечно. Уѣзжавшій въ Усть- Медвѣдицу командиръ 4-й сотни, есаулъ Коноваловъ Андротикъ, при прощаніи сказалъ казакамъ пророческую фразу: «Погодите, весною насъ ещё позовёте!»
Ермаков в это время служит на стороне ВРК, участвует в знаменитом бое под Лихой, где был пленён и убит полковник Василий Чернецов. В этом бою он был ранен и вернулся в Вёшенскую, где был избран председателем станичного Совета.
После гибели Чернецова Каледин, объявив, что правительство могут защищать всего 147 штыков, снял с себя полномочия атамана и застрелился. Походный атаман Попов, начальник Новочеркасского казачьего училища, увёл несколько отрядов числом чуть больше 1700 человек в Сальские степи. Большевики заняли Ростов и Новочеркасск, ряд станиц и довольно быстро перешли к террору.
Реакция 18 года
Мы не зря цитировали выше Голубинцева. Он, как и упоминавшийся выше Фёдор Крюков, готовит будущее Усть-Хопёрское восстание против большевиков. Казаков подтягивает к восстанию и начинающийся террор против верхов казачества, и отмена привычных органов власти, но решающим фактором становится «расказачивание» явочным порядком: передел земель, раздача земель иногородним и переселение крестьян из других регионов.
Тем не менее на призыв Голубинцева они реагировали сначала вяло – до тех пор пока избранный в мае 18 года атаманом Пётр Краснов довольно быстро сумел организовать государственную жизнь и начать организованную борьбу против большевиков.
Казачья масса тем не менее не переставала бродить: многие шли к Миронову в красные казаки, а при пересечении границ Войска казаки Донской армии переставали хорошо сражаться. Это сыграло критическую роль в боях за Царицын, в свою очередь определивших исход гражданской войны: Царицын был идеальной точкой соединения белых армий Колчака, Комуча, чехословацкого легиона с востока и союза Донской и Добровольческой армий с юго-запада.
Ермаков в мае 1918 года уже участвует в этом белом восстании. Он участвует даже в пленении Подтёлкова, и его приговаривают к расстрелу за отказ дать добровольцев для организации повешения незадачливого зачинателя красной власти на Дону.
Сослуживцы не дают расстрелять Ермакова, и вскоре тот становится атаманом в родной Вёшенской. Красное прошлое, впрочем, не проходит даром, и Харлампия понижают до второго помощника атамана, а чуть позже он оказывается уже на северо-восточном фронте Донской армии, под Балашовом и Царицыном.
1918 год стал предельно тяжёлым для армии и из-за неудач на фронте, и из-за болезней, и из-за внутренних проблем. В зиму 1918 года армия входила на последнем издыхании. Впрочем, казаки не забыли своих вольностей времён 17 года и практически саботировали военные действия при их выходе за пределы Области войска Донского. Начинается повальное дезертирство, и в декабре-январе три полка, войдя в сговор с красными, открывают фронт. В январе 1919 года, потеряв поддержку Германии, Пётр Краснов уходит в отставку с поста Донского атамана.
Ермаков в это время уже сидит дома, дезертировав из Донской армии. Первая мировая, походы красных, теперь походы белых – пять лет войны, пора и домой. Но не тут-то было.
Харлампий Ермаков. Фото: Ростовское управление НКВДКровавая директива
Большевики зашли на Дон при поддержке казаков с двух сторон. Со стороны белых им помогал казачий саботаж, а со своей, красной стороны, – красные казаки Будённого и Миронова. Левые симпатии привели левую власть – и она не замедлила показать себя:
Основная задача всех создаваемых на Дону революционных органов сводится к беспощадному подавлению контрреволюции и к обеспечению Советской Республики от возможности её повторения.
В этих видах учреждённые приказом Реввоенсовета Южфронта ревкомы и временные полковые военно-полевые трибуналы должны через посредство опроса так называемых иногородних, а также путём массовых обысков в занимаемых станицах и хуторах и вообще всяких селениях на Дону обнаруживать и немедленно расстреливать:
а) всех без исключения казаков, занимавших служебные должности по выборам или по назначению: окружных и станичных атаманов, их помощников, урядников, судей и проч.;
б) всех без исключения офицеров красновской армии;
в) вообще всех активных деятелей красновской контрреволюции;
г) всех без исключения агентов самодержавия, приютившихся на Дону, начиная с министров и кончая полицейскими;
д) активных представителей российской контрреволюции, собравшихся на Дону;
е) всех без исключения богатых казаков;
ж) всех, у кого после объявленного срока о сдаче оружия таковое будет найдено...
Нетрудно заметить, что «деятель», «агент», «представитель» – это предельно неконкретные категории. Также нетрудно вспомнить, что большая часть российского, в том числе и казачьего, офицерства к октябрю 1917 года была офицерами вовсе не кадровыми, а выросшими в званиях за войну нижними чинами.
Большевики перешли к открытому и системному, геноцидальному террору и довольно быстро нарвались на новое восстание, серьёзно осложнившее их положение. Вёшенское восстание поднято буквально казаками, оставившими фронт парой месяцев раньше. В отличие от событий мая 1918 года, это было восстание верхнедонского казачества, традиционно более левого, более лояльного России, более революционного.
Листовка "К станичникам!" периода Вешенского восстания 1919 года. Фото: Старочеркасский историко-архитектурный музей-заповедникЧуть позже против красных выступает Миронов, командир Донского, позже Особого корпуса, состоящего из красных казаков. Его лозунги буквально повторит чуть позже Антонов на Тамбовщине, и с 18 года несут Ижевский и Воткинский полки в Колчаковской армии – полки, набранные из рабочих.
На красных знамёнах Донского революционного корпуса написано:
- Долой смертную казнь!
- Долой насильственную коммуну и лжекоммунистов!
- Долой самодержавие комиссаров, которое для народа оказалось горше царского!
- Долой генералов, помещиков и капиталистов!
- Да здравствует подлинная народная власть в лице Советов крестьянских, рабочих и казачьих депутатов, избранных на основе свободной общественной агитации!
И когда вам комиссары и коммунисты говорят, что Миронов поднял бунт против Советов, то они подло и нагло лгут, спасая свою шкуру. Я поднял бунт против таких Советов, которые не хотите и вы, и ваши отцы, не хочет вся Россия.
Вся власть трудовому народу, но не комиссарам и коммунистам!
Его корпус, двигавшийся на юг (ближе к восставшим вёшенцам) в сентябре разоружили красные. Троцкий пишет по этому поводу, касаясь и судьбы Ермакова:
…Есть широкий промежуточный слой казаков-середняков, в политическом отношении ещё очень отсталых. Вот их-то и обманывают грабители Красновы и Деникины и авантюристы Мироновы. Казак среднего сельского достатка наблюдает ожесточённую борьбу белых и красных и не знает, куда примкнуть. Он примыкает обыкновенно к тому, кто ему кажется в данный момент посильнее. Приходят красные – он с ними, а когда белые (кадеты) вытесняют красных – середняк не сопротивляется и белым.
Миронов отражает путанность и переметчивость отсталого казака-середняка.
Ермаков в это время берёт самую большую высоту своей своеобразной военной карьеры. Участвуя в выступлении против красных, он быстро становится начальником сотни. Когда восстание оформляется, его руководитель Павел Кудинов назначает Ермакова командиром одной из пяти конных дивизий.
Писатель Михаил Шолохов (справа) и чекист Степан Болотов (слева) во дворе ЧК в Миллерово, где расстреляли Ермакова, 1928 год. Фото: общественное достояниеПосле воссоединения повстанцев с Донской армией Ермаков снова становится начальником сотни, но не теряется как локальный политик: его избирают делегатом на Войсковой круг от своего полка. В ноябре 1919 года он получает последнее воинское звание у белых: есаул. И ближе к весне, в период отступления донцов на Кубань, дезертирует. Как напишет В. Голубинцев:
Большая часть казаковъ, особенно донцы, желали ѣхать въ Крымъ, но многіе, не имѣя силъ разстаться съ лошадьми, уходили небольшими группами въ горы
Входит в среду красно-зелёных банд, оттуда попадает на фильтрацию красных. Оттуда – на польский фронт командиром полка, потом – в кавалерийскую школу в Майкопе, и уже оттуда его увольняют с концами как бывшего белого. Не за горами первый арест, разговоры с Шолоховым, второй арест и казнь.
Попробуем сделать вывод из этой сложно построенной истории.
Действительно, личная судьба человека, ставшего прототипом Григория Мелехова в «Тихом Доне», сходна с судьбой этого персонажа не только конкретными элементами биографии, но и глубинно. Метаясь между сторонами гражданской войны, донской казак искал своё место, которое диктовали достаточно стойко усвоенные идеи: умеренный социализм и казачий автономизм.
Характерно, что и судьба более известного казака – Филиппа Миронова – проходит по тем же выборам, что и судьба Ермакова. И обоих их погубило то, что погубило Дон в целом. Донские казаки не сумели быть последовательно лояльными своему казачьему правительству, не проявили стойкости, выбирая тот или иной флаг гражданской войны.
При этом устойчивость левых и демократических симпатий казачества уже в 1918-м и 1919 годах показала то, что обычно считывается уже с Тамбовского и Кронштадтского восстания: большевики были в первую очередь агентами властолюбия и кровожадности. То историческое зло, которое мы связываем с ними, которое постепенно пытается воспрять вновь, лежит прежде всего в пороках человеческой природы и во вторую очередь – во взглядах и идеях.
И с другой стороны: торжество зла складывается не столько из фанатизма его адептов, сколько из непоследовательности, умственной лени и эгоизма людей, объективный интерес которых – в противостоянии злу.