1991 год – год распада СССР. Что стало со странами постсоветского пространства за прошедшие 35 лет? Какими остались 90-е в исторической памяти тех народов, которые некогда составляли единую советскую нацию? «Стол» начинает серию публикаций о том, как распад «советской империи» отразился в современном кинематографе. В фокусе – грузино-абхазская война 1992–1993 годов. Будем действовать согласно принципу римского права: «audiatur et altera pars» («да будет выслушана и другая сторона»). Подборка и обзор – сугубо субъективные. Мнение автора, как всегда, может не совпадать с мнением редакции.
Грузинская сторона
В Тбилиси, несмотря на неоднократную смену политического курса Грузии с момента распада СССР, кинематограф стабильно рассматривается как инструмент укрепления государства и национальной идентичности грузин. Благодаря активной интеграции с Европой начиная с 1990-х годов грузинские режиссёры и продюсеры получили широкий доступ к западным грантам, фестивалям и технологиям. В результате было снято много высокобюджетных и идеологически выверенных картин, отвечающих запросам того или иного политического блока.
Грузинское кино сегодня – в каком-то смысле зеркало грузинской политики. Для современной Грузии грузино-абхазская война 1992–1993 годов – главная национальная трагедия новейшего времени. Грузинское общество до сих пор не оправилось от поражения в войне. Ни народ, ни власть не могут смириться с утратой контроля над Абхазией (как принято повторять в Грузии, в результате грузино-осетинской и грузино-абхазской войн Грузия «утратила 20% своей территории»). В обществе сильны реваншистские настроения, идею «неизбежного возвращения грузин в Абхазию» активно подогревают иерархи Грузинской православной церкви. Признание независимости республик Абхазия и Южная Осетия – полное табу в грузинском обществе. Фактически «восстановление территориальной целостности Грузии» – единственная идея, объединяющая сегодня грузинский народ, раздираемый различными политическими силами. За «территориальную целостность» вынуждены выступать даже политики, имеющие репутацию «пророссийских», несмотря на то что РФ признала независимость Абхазии ещё в 2008 году и представители российского МИД неоднократно заявляли, что это решение обжалованию не подлежит.
В грузинском кино отражены ключевые нарративы, связанные с «абхазским вопросом» в Грузии. Рассматриваемые картины – иллюстрация того, как с начала 2000-х годов коридор возможностей для грузинских режиссёров в исследовании темы постепенно сужался и антиабхазский дискурс постепенно вытеснялся антироссийским, а также антизападным. Тем самым грузинские творческие элиты последовательно уходили от рефлексии на тему собственной вины и ответственности за произошедшее и склонялись сперва к демонизации своих соседей за Ингуром, а затем – к поиску виноватых за пределами Кавказа.
Георгий Хаиндрава, «Кладбище грёз» (1997)
Автор фильма, режиссёр Георгий Хаиндрава, имеет в Грузии репутацию вечного оппозиционера. Как оператор-документалист он приобрёл известность в 1989 году, когда снял разгон мирной демонстрации во время печально известной «ночи сапёрных лопаток» 9 апреля в Тбилиси. В дальнейшем, в 1991 году, он снял демонстрацию протеста против правления Звиада Гамсахурдиа, за что несколько месяцев находился в тюрьме. При Шеварднадзе был освобождён, во время грузино-абхазской войны занимал пост госминистра по вопросам Абхазии. Именно в этом качестве со своей съёмочной группой он посещал Абхазию во время войны. Полученный документальный материал лёг в основу фильма «Кладбище грёз». Впрочем, большая часть кадров является постановочной и была отснята уже после окончания боевых действий. Картина получила множество наград в разных странах мира, в том числе на фестивале «Кинотавр» в Сочи в 1997 году.
Как политик Хаиндрава последовательно отстаивает тезис о том, что Абхазия и Южная Осетия – «территории, оккупированные Россией», а «восстановление территориальной целостности Грузии» – неизбежно. По его мнению, грузины и абхазы должны осознать, что стали жертвами «конфликта между империями». Как сказал он в одном из своих интервью, «мы рождаемся для того, чтобы отстаивать собственные интересы, а не интересы больших стран», и «ни у абхазов, ни у осетин, ни у грузин не могло быть заинтересованности в уничтожении друг друга из-за общей для них земли».
Режиссер Георгий Хаиндрава. Фото: из личных соцсетейВ то же время как художник он допускает в своём изложении темы неизбежные полутона. Поэтому в фильме нет правых и виноватых, зато есть вечная грузинская саморефлексия на тему грузин как «самого беспечного на свете народа». Главная метафора картины – взрываемый в финале фильма старый дом, символ общего дома грузин и абхазов, которого больше нет. Кино чёрно-белое, что подчёркивает одновременно историчность и нереальность происходящего. Это не выстроенная история с единым сюжетом, а калейдоскоп кадров, лиц, реплик – в духе позднесоветского грузинского кино, тяготеющего к полифонии во всём (как сказано в фильме «Грузия одна» Отара Иоселиани, «в Грузии считается вульгарным и недопустимым петь в один голос»).
Образ грузино-абхазской войны, который мы видим у Хаиндравы, в литературном формате наиболее точно изобразил знаменитый «вор в законе», главарь «мхедрионовцев» Джаба Иоселиани (см. «Джаба Иоселиани – о Боге, патриархе Илии и войне»). По сути, это не совсем война, а некое броуновское движение, бессмысленные «разброд и шатание» с грабежами и мародёрством – как прямым следствием отсутствия у войск Госсовета и их союзников какой-либо внятной и разумной цели в Абхазии. Как пишет Иоселиани, в условиях, когда «никакие военные операции не планировались», по городам и сёлам Абхазии бродили «не бойцы, а их призраки»: люди с затуманенным взором, большинство из которых не понимали, кто они сами и зачем они здесь. При этом «своих» и «чужих» порой никак не отличить по внешним признакам, разве что чеченские добровольцы выделяются своими бородами и характерными шапками (именно эта шапка спасает жизнь одному из героев фильма – русские бойцы пропускают его, приняв за чеченца). Поэтому единственной целью добровольцев-романтиков в конечном итоге становится выбраться из этого ада и вернуться домой.
Кадр из фильма «Кладбище грёз». Фото: Картули телефильмНикакой попытки оправдать вторжение в картине нет: показано лишь, что и среди грузинских добровольцев были люди (одна из самых ярких сцен – как один из героев фильма пытается успокоить абхазскую девушку, в то время как его соплеменники грабят дом её родителей: «Не думай о плохом, думай о хорошем»). Характерно, что автор посвятил свой фильм памяти актёра Левана Абашидзе: молодого талантливого артиста, «наивного романтика», ушедшего добровольцем на абхазский фронт и погибшего в Сухуме в самом начале войны, 7 сентября 1992 года, в возрасте 29 лет (в кино его играет Георгий Накашидзе). Как позже признавался автор, одна из задач фильма – показать, что «война – самая большая глупость, которой могут заниматься люди».
Георгий Овашвили, «Другой берег» (2009)
В отличие от «вечного диссидента» Хаиндравы, Георгий Овашвили – пример грузинского режиссёра нового поколения, успешного и признанного. Это уже не «полифоническое» кино, а вполне «политически грамотный» монолог, чёткий и понятный, снятый по стандартам мирового рынка. Естественно, это кино уже скорее европейское, чем грузинское.
Режиссер Георгий Овашвили. Фото: Georgeovashvili / Wikipedia«Другой берег» – фильм про судьбу детей-беженцев из Абхазии. Про тех маленьких грузин и их родителей, которые спешно покинули родные места после поражения Грузии в войне. Многое выглядит достоверным: жизнь в бараках и лачугах на окраине Тбилиси, безотцовщина, матери-проститутки… Дети давно не ходят в школу, промышляют воровством, чтобы не умереть от голода, а в промежутках между «ходками» нюхают в подвалах клей. Впрочем, есть места, где автор заведомо «перегибает», чтобы впечатлить европейского зрителя: например, когда проводник сбрасывает мальчика-безбилетника с поезда со словами «Пошёл вон, бродяга!». Аналогична сцена с российским военным, охраняющим КПП на реке Ингур и расстреливающим переходящих границу грузин только за то, что те заплатили ему взятку в недостаточном объёме (а ведь люди просто шли к себе на родину). Из-за этих и подобных им моментов не очень верится и во многое остальное.
Фильм – образное изложение позиции Грузии по «абхазскому вопросу» времён президента Михаила Саакашвили (2004–2013). Основной политический подтекст кино: этих детей лишили детства злые абхазские сепаратисты. Последние, как уверены дети, «пьют грузинскую кровь стаканами» и «играли в футбол головами грузин». Главный герой, мальчик Тедо, не может не вызывать жалости: явно отстающий в развитии ребёнок, к тому же с косоглазием (не получал своевременную психологическую и медицинскую помощь). Когда он собирается в Абхазию повидать оставшегося там отца, друзья настраивают его на страшное: «Узнают, что ты грузин, прикончат!». И советуют Тедо по приезде в Абхазию прикинуться глухонемым для безопасности.
Кадр из фильма «Другой берег». Фото: East Gate FilmРеальные абхазы, с которыми встречается Тедо «на другом берегу», оказываются немногим лучше. Из жалости пожилая семейная пара пускает его в дом переночевать, мальчика кормят, однако особо не церемонятся («Что делать грузину в моём доме?!» – спрашивает отец семейства и смотрит на ребёнка взглядом инквизитора). Абхазы-охотники, распивающие алкоголь у костра и танцующие под барабаны свои «дикие танцы», напоминают аборигенов Австралии – ребёнок явно раздумывает, не являются ли эти дикари людоедами? Заброшенный Ткварчели, родной город Тедо, а теперь город-призрак, засыпаемый снегом, довершает картину разрушенного «дикарями» детства.
Заза Урушадзе, «Мандарины» (2013)
Пожалуй, самый известный сегодня в мире фильм на тему грузино-абхазского конфликта. И самый раскрученный (мандарины – один из символов современной Абхазии, основная статья экономики страны наряду с туризмом). Фильм даже был среди претендентов на «Оскар» за лучший иностранный фильм, но в результате не попал в финальный шорт-лист конкурса.
Режиссер Заза Урушадзе. Фото: из личных соцсетей Как и предыдущая картина, это кино с большим политическим и пропагандистским контекстом. Проще говоря, это последовательное объяснение сути грузино-абхазского конфликта в той форме, что считается идеологически выверенной в Грузии периода правления «Грузинской мечты» (с 2012 года). Самое примечательное, что собственно абхазов в этой грузино-абхазской войне нет: человек в гимнастёрке с пистолетом по имени Беслан с толпой невнятных «головорезов» всего единожды всплывает в картине в эпизоде и исчезает в никуда. В принципе, если этот эпизод с абхазами вырезать, на восприятии фильма это никак не скажется. Потому что главный message автора – тот же, что отстаивает сегодня партия Иванишвили: в этой войне воевали не грузины с абхазами, а русские силами «чеченских боевиков» – с грузинами (соответственно, только с русскими и нужно договариваться о «возвращении территорий»; абхазский народ и его государственный проект здесь якобы вообще не играют никакой роли).
Кадр из фильма «Мандарины». Фото: Georgian FilmГлавная метафора фильма – эстонец-крестьянин Иво (последняя роль в кино известного эстонского актера Лембита Ульфзаака), в доме которого одновременно оказываются двое раненых солдат, чеченец Ахмед и грузин Ника. Эстонцы – одна из традиционных этнических общин в многонациональной Абхазии, до войны она была довольно многочисленной. Но в фильме это скорее образ спокойного и уравновешеннного европейца (читай, Евросоюза), якобы способного примирить представителей гордых кавказских народов. Главный вывод: Грузию спасёт евроинтеграция, и она же поможет решить «абхазский вопрос». Попутно транслируется центральный миф грузинской политики о том, что «Абхазия – это историческая грузинская земля» («Ты что, книжек не читал, историю не знаешь?!» – недоумевает солдат-срочник Ника; ведь об этом должен знать каждый школьник).
Георгий Овашвили, «Кукурузный остров» (2014)
Второй фильм автора «Другого берега» по «абхазскому вопросу». Фильм также высокобюджетный, «политически грамотный» и был успешен на международных фестивалях. В работе над картиной участвовал голландский драматург Ролоф Ян Миннебоо. По сценарию, действие картины происходит на острове посреди реки Ингур, разделяющей Абхазию и Грузию. Поскольку снимать там было небезопасно, для съёмок этого кино был даже сооружён искусственный насыпной остров в Ткибульском водохранилище.
На этот раз Овашвили бьёт непосредственно по абхазской стороне. Остров, который смывает буря, – метафора абхазской государственности. Кукуруза, которую сажает главный герой фильма, старик-крестьянин, и урожай, который пропадает вместе с островом, – символ бесплодности всех усилий абхазского народа по построению своей независимой и свободной жизни вне Грузии. Иначе говоря, нарратив здесь тот же, что у Маргариты Павловны из «Покровских ворот» в отношении её бывшего мужа Льва Евгеньевича: «Ты без меня пропадёшь!». Старик при этом не лишён человечности и даже укрывает у себя грузинского солдата (тут всплывает второй элемент идеологии «Грузинской мечты»: грузины и абхазы – «братья, которых рассорила Россия»).
Кадр из фильма «Кукурузный остров». Фото: 42filmВторая героиня кино, внучка деда, красавица-старшеклассница, также, видимо, призвана опровергать собой ранее более привычный для грузинской аудитории образ «монструозных абхазов», вампиров и головорезов. Кажется, это первый случай позитивного образа человека абхазской национальности в грузинском кино с начала 90-х. В конце концов, если абхазов нужно «реинтегрировать», грузинское общество должно перестать их бояться? А сделать это после стольких лет пропаганды не так-то просто.
Русудан Глурджидзе, «Чужой дом» (2016)
Фильм редкого по нынешним временам международного производства – Россия, Хорватия, Грузия, Испания, также дорогой в производстве (прекрасная операторская работа, роскошные пейзажные съёмки) и остро-политический. Очередная попытка очеловечивания абхазской стороны – на этот раз через психологическое давление на самих абхазов (ядром аудитории, по замыслу, видимо, должны стать именно жители Республики Абхазия).
Режиссер Русудан Глурджидзе. Фото: Гильдия кинорежиссеров РоссииОсновной посыл фильма: «Вы живёте в чужих домах, и вы не сможете в них спать спокойно». Известно, что одна из составляющих грузино-абхазского конфликта – это конфликт из-за недвижимости, которую грузинские беженцы вынужденно оставили при исходе из Абхазии в 1993 году. Большая часть грузинских домов так и стоят заброшенными, однако многие были заселены теми местными семьями, которые сами потеряли жильё во время войны. В условиях войны, нищеты и блокады многие, как показано в этом кино, были вынуждены пользоваться чужой мебелью, посудой и даже одеждой. Однако вместо сострадания к этим людям (по сути, тем же беженцам, только у себя дома), авторы настаивают на факте «воровства». Довольно бессердечными показаны даже абхазские дети, которые при заселении в новый дом не понимают, почему это старые хозяева оставили столько вещей: «Наверное, им всё это было не надо?». При этом жизнь в чужих стенах не будет счастливой, настаивают создатели фильма. «Я говорил тебе, не трогай все эти вещи!» – говорит один из героев картины своей жене.
Кадр из фильма «Чужой дом». Фото: CineTechТема беженцев подаётся опять со всей пронзительностью. «Все ушли, вот по этой тропинке, за один день», – говорит металлическим голосом безжалостная абхазская женщина-снайпер. Несмотря на окончание войны, она продолжает коротко стричься, ходить в гимнастёрке и с ружьём и отталкивать мужчин своим внешним видом («Да ты посмотри на себя!»). «Господь не дал мне счастья иметь детей», – говорит она, и в этом тоже политический подтекст: люди, не имеющие потомства, на Кавказе считаются если не проклятыми, то наказанными Богом. Образ отсутствующего в кадре, но постоянно упоминаемого отца семейства – героя войны, живущего на свалке в Сухуме с дикими собаками и питающегося из городской помойки, – довершает картину. Мол, «таковы итоги вашей победы».
Пожалуй, если можно говорить о примерах эмоционального насилия посредством кино – то это как раз тот случай.
Леван Анджапаридзе, «Мой враг – мой брат!» (2016)
«Пусть нас поглотит море, нежели река!». «Под рекой подразумевается Грузия, да?!» – ключевой диалог этого фильма (первые слова принадлежат абхазу, вторые, соответственно, грузину). Картина претендует на жанр mocumentary. В каком-то смысле это попытка «пересъёмки» картины Георгия Хаиндравы 1997 года на новый лад, но в цвете, несравнимо более топорная по методам и с поправкой на идеологию.
Название говорит само за себя: братство кавказских народов не разрушить. При этом самый отталкивающий человек в кадре – безымянный российский генерал, одетый в гражданское и напоминающий Ретта Батлера из «Унесённых ветром», впрочем, лишённый его обаяния. «Мы, русские, будем только приветствовать мирное соглашение», – говорит он, и зрителю тут же становится понятно: этот русский нагло врёт, ведь именно Россия и рассорила кавказцев.
Завязка фильма – переговоры на нейтральной территории (на даче некоего «товарища Рамзанова» – намёк на роль чеченского фактора?) между уже воюющими на Кавказе сторонами. Присутствуют грузины, абхазы, русские, чеченцы и представители других горских народов. Фактически это отсылка к историческим переговорам между Владиславом Ардзинбой и Эдуардом Шеварднадзе с участием Бориса Ельцина в Москве в сентябре 1993 года.
Кадр из фильма «Мой враг – мой брат!». Фото: Georgian Film«Я уверен, что уважение друг к другу собрало нас здесь», – говорит организатор встречи. «Кавказ – наш общий дом. Мы все виновны перед Грузией. Грузины – наши старшие братья», – вторит ему старейшина-черкес. На его словах о том, что грузино-абхазский конфликт навязан Кавказу извне, камера высвечивает самых отталкивающих персонажей в помещении – российскую делегацию, один представитель которой нервно дёргает усами, второй вызывающе жуёт жевательную резинку. «Вспомним махаджирство, я изучал историю», – говорит черкес, явно намекая на то, что русским доверять не стоит. «Грузин не отливал пуль для того, чтобы убивать абхазов», – произносит грузинский боевик из Сухума, ещё более чётко указывая на роль русских в разжигании конфликта. Переговоры ожидаемо срываются, но это не мешает «дружбе народов». Апофеоз картины – сцена в пещере: совместный танец грузина и абхаза, каждый из которых, несмотря на интриги русских, не пожелал стрелять в брата. Мотивы абхаза, взявшего в руки оружие, при этом так и остаются невыясненными: видимо, по замыслу фильма, недалёкого абхаза просто распропагандировали коварные русские генералы.
В целом работа шита белыми нитками. На протяжении всего фильма в речь героев вставляются нарративы о несостоятельности абхазского государственного проекта: «с древнейших времён Абхазия была территорией Грузии», «грузинские цари были также и царями Абхазии», «автономия, телевидение, университет – всё это дали вам мы, грузины». Иначе говоря, непонятна аудитория, на которую направлен данный идеологический продукт. Абхазская и русская едва ли его оценят положительно.
Нана Джанелидзе, «Иди, Лиза!» (2023)
Первый грузинский фильм о войне 1992–1993 годов, который претендует на то, чтобы «показать правду с обеих сторон». Прототип главной героини – журналист Лия Токликишвили, работавшая во время грузино-абхазской войны и ставшая соавтором сценария. Картина – совместное производство Грузии и Болгарии и одна из самых высокобюджетных в грузинском кинематографе последних лет. Помимо киносъёмки, в фильме присутствует анимация: в формате чёрно-белого мультика авторы пересказывают дневники свидетелей войны – поэтов, писателей, священников.
Режиссер Нана Джанелидзе. Фото: Andriy Makukha (Amakuha) / WikipediaОсновной нарратив, при всей дороговизне проекта, – тот же, что и в фильме Левана Анджапаридзе: грузино-абхазский конфликт не имел под собой глубокой основы и был спровоцирован Россией с целью оккупации абхазских земель. Воплощение грузино-абхазской дружбы – память об абхазском военном, который помог Лизе выйти из зоны боевых действий и вернуться домой живой и невредимой. «Я даже не помню твоего имени», – с горечью произносит Лиза много лет спустя. Так впервые в грузинском кино с начала 90-х мы увидели не просто положительного, но героического абхаза.
При этом Абхазия как таковая в картине в буквальном смысле инфернальна. История про абхазов, проклинающих грузинских солдат за съеденную свинью («Чтобы не свинину, а землю сухумскую вы ели»), подчёркивает, что на грузинской стороне были благородные воины-освободители, а на абхазской – озлобленные дикари, живущие сугубо материальными интересами. Чёрно-белый мультик переполнен карикатурными образами абхазских гвардейцев, а транспаранты с надписями вроде «Независимая Абхазия» (естественно, по-русски) в их руках демонстрируют проплаченность абхазского национального проекта.
Кадр из фильма «Иди, Лиза!». Фото: Doli Media Studio«Новизна» картины, пожалуй, в её антизападничестве. Фильм снимали уже после антизападного разворота Иванишвили, что нашло прямое отражение в диалогах героев. Например, молодой грузин, которого подвозит главная героиня на своей машине, рассуждающий о том, что «абхазы воевали за родину, а грузины – за территорию», представлен как студент американского вуза. «Этому тебя научил какой-то бездушный лектор!» – возмущённо восклицает Лиза и высаживает пассажира на обочину. Возражения студента на тему того, что «для абхазов это была отечественная война», а «этот ваш сентиментальный патриотизм провинциализмом попахивает», – Лиза категорически отказывается выслушивать. «Ты не экспертов слушай, ты бабушку свою спроси!» – кричит она (бабушка студента, по сюжету, закопала в Абхазии 16 сервизов перед бегством в Грузию).
В целом «Иди, Лиза!», вероятно, можно считать зеркалом грузинской политики эпохи «Грузинской мечты»: она умудряется быть одновременно антиабхазской, антирусской и антизападной.
Абхазская сторона
Отечественная война народа Абхазии – именно так и официально, и неофициально называют войну 1992–1993 гг. на абхазском берегу реки Ингур. Особенность восприятия войны в Абхазии обусловлена двойственностью. С одной стороны, абхазы – народ-победитель, отстоявший в результате победы в войне собственную независимость и государственность. В каком-то смысле победа – основа современного абхазского национального мифа, а война сформировала и сакральную историю, и сакральную географию современной Абхазии. С другой стороны, война далась абхазскому народу крайне тяжело, и потери до сих пор не восполнены. Последующие годы блокады со стороны РФ и отсутствие полного дипломатического признания республики в мире негативно сказались на развитии страны, привели к деградационным процессам в экономике и тревожным настроениям в обществе.
Стоит учесть, что абхазских фильмов на тему войны гораздо меньше, чем грузинских. Абхазский народ заметно более малочисленный, чем грузинский (общая численность абхазов, живущих в Абхазии, по официальным данным, всего около 125 тысяч человек, что соответствует критериям малого народа). Кроме того, в условиях частичного международного признания Абхазия не может поддерживать собственную киноиндустрию, которая, собственно говоря, едва появилась перед самой войной 1992–1993 гг. В отличие от грузинских режиссёров, абхазские не имеют доступа к европейским грантам, продюсерским центрам, современной аппаратуре и технологиям. Всё современное абхазское кино снято вопреки упомянутым условиям.
Отличительные черты всех упомянутых ниже фильмов – их немногословность, деликатность, упор на человеческое измерение, отсутствие образа врага и в целом нежелание авторов политизировать тему войны. Грузинская тема в абхазском кино присутствует лишь изредка и в качестве пунктирной линии (то же касается и русского фактора – он практически не упоминается).
Абхазское кино о войне – не столько о прошлом, сколько о будущем. Это не столько воспоминания о событиях 1992–1993 гг., сколько рефлексия на тему абхазского мира, абхазской традиции, абхазского характера, подчас ироническая, но в целом весьма тревожная.
Амра Начкебиа, «Цацикуа» (2014)
«Нас так мало, что в нас не попасть», – гласит абхазская шутка времён войны 1992–1993 годов. Кинозарисовка Амры Начкебиа, ученицы Алексея Учителя, – одна из первых рефлексий молодого поколения абхазов на тему войны, и она именно об этом.
Режиссер Амра Начкебиа (слева). Фото: из личных соцсетей По сути, это скорее ролик, чем фильм: он длится всего 11 минут. И в нём показано, что абхазская «армия победителей» была настоящим народным ополчением – со всеми вытекающими: то есть с утра бойцу нужно было сперва подоить корову, наколоть дрова, а потом уже идти на фронт… Зато, в отличие от грузинской стороны, на абхазскую линию фронта время от времени забегали мамы и бабушки – накормить сыновей и внуков горячей едой, приобнять, проверить, носит ли каску. Возможно, поэтому абхазы и выиграли – как бы сама собой напрашивается мысль. Отечественная война в реальной жизни выглядит в том числе и так. Герои говорят по-абхазски, русских субтитров нет, но и без них всё достаточно понятно.
Фильм интересен тем, что режиссёр 1991 года рождения и не может помнить войну. То есть это не личные воспоминания, а фиксация народной и семейной памяти (отец Амры – Маврик Начкебия – погиб в Отечественную войну народа Абхазии, награждён орденом Леона). Ключевой эпизод фильма о том, как корова забрела на линию фронта (естественно, по условиям военного времени животное было в шлеме на рогах). «Можно вашу корову подоить?» – неожиданно прокричали с грузинской стороны (естественно, на русском, так как абхазы за редким исключением не понимают грузинского). «Можете, только без глупостей!» – ответили абхазы, известные своей хлебосольностью и гостеприимством.
Кадр из фильма «Цацикуа». Фото: АБАЗА-ФИЛЬМЗа этими комическими сценами не меньше боли, чем за длинными диалогами из грузинских фильмов. В войне погибло около четырёх тысяч абхазов, однако большее значение имеют не абсолютные цифры, а относительные. Это означает, что погиб примерно каждый двадцатый. Тем не менее фильм Амры Начкебиа показывает, что о войне можно вспоминать вне политики, не стараясь в каждой фразе указать на виноватого, никого не обвиняя и даже местами с улыбкой.
Илона Хварцкия, «Зафар» (2014)
Фильм молодого абхазского режиссёра Илоны Хварцкии – также предельно простой в производстве и короткометражный (26 минут). Снят на абхазском языке, но с русскими субтитрами. Как и в фильме Амры Начкебиа, в нём нет ни тяжести воспоминаний о войне, ни ненависти к врагу. Есть только ключевые маркеры счастливой абхазской жизни: дом на своей земле, семейное застолье, родственные связи, соседская взаимопомощь.
Режиссер Илона Хварцкия. Фото: из личных соцсетей Сюжет картины – по сути, печальный анекдот. Рассказывается, как на фоне наступления войск Госсовета Грузии абхазская семья уезжает в эвакуацию: мужчины увозят женщин и детей, чтобы потом вернуться на линию фронта и присоединиться к ополчению. Дом оставляют на одинокого соседа, который не понимает опасности и не хочет никуда уезжать. Получив ключи от соседского жилища и почувствовав вольницу, неразумный сосед входит в чужой дом, выпивает хозяйское вино, решается даже прихватить что-то из ценностей – например, золотые часы. В этот момент приходят захватчики-мародёры (их мы в кадре практически не видим). В результате у воришки пробуждается совесть, он защищает дом соседа и с криком «это же не ваше!» погибает смертью храбрых.
Кадр из фильма «Зафар». Фото: Министерство культуры Республики АбхазияИтого, снова образ войны в абхазском изложении – это никакой политики, только защита родной земли и родного дома.
Наур Гармелия, «Мост» (2015)
Первый по-настоящему серьёзный абхазский фильм на тему войны, хотя война как таковая тоже отсутствует в кадре. Фильм – воплощение состояния современного абхазского кинематографа: он был снят тремя студентами во время каникул на обычный фотоаппарат с функцией видеозаписи. Фишка картины – кино практически немое, в нём минимум слов. При этом значительная часть эпизодов снята по методу скрытой камеры. Также в картине снимался всего один профессиональный актёр, тот же, что участвовал в «Зафаре» Илоны Хварцкии. В кадре у него всего несколько реплик, центральная из них – неожиданное русское «ёлки-палки», отражающее специфический абхазский билингвизм.
Кино Наура Гармелии не зря называют типично абхазским – оно медленное и тягучее. В каком-то смысле мрачное. Заметно влияние на молодого режиссёра Тарковского и итальянского неореализма – графичность, приглушённые цвета, игра света и тени. Каждый кадр – как продуманная фотография. Как и «Другой берег» Овашвили, это тоже история про то, как мальчик переходит через мост, – только снятая уже с абхазской «оптикой».
Режиссер Наур Гармелия. Фото: Киностудия "Ленфильм"Мальчик Наура Гармелии – тоже полусирота, только если у Тедо нет папы, у абхазского героя нет мамы. Оба ребёнка не знают детства в современном понимании. Оба носят пиджаки на три размера больше и с чужого плеча. Оба работают наравне со взрослыми. Тяжесть нагрузки, несоразмерная и возрасту, и даже размерам ребёнка, показана обоими режиссёрами прямо и наглядно: пока Тедо надрывается в автосервисе и таскает автомобильные колёса, едва ли не превосходящие его собственный вес, его безымянный абхазский ровесник толкает плуг, вынимает из земли булыжники, носит тяжеленные вёдра с сыром на рынок. В финале картины он тащит труп отца на тачке. Потому что взрослых рядом нет.
Мост – старый, навесной, почти что разваливающийся и явно небезопасный – не просто мост, но ещё и метафора. Это то, что связывает мир отца и ребёнка с внешним миром. Связь, как мы видим, хрупкая и ненадёжная, поэтому в критический момент жизни ребёнок остаётся один. Точно так же, как абхазский народ остался один на один с самим собой в послевоенные годы, вплоть до дипломатического признания в 2008-м, – до которого многие такие люди, как отец мальчика, очевидно, уже не дожили.
Кадр из фильма «Мост». Фото: Киностудия "Ленфильм"Объединяет абхазского и грузинского мальчиков и тот город за мостом, куда они оба стремятся. Для грузина Тедо это город Ткварчели, для его ровесника абхаза – Ткуарчал. Город-призрак показан в фильме мельком, но все кадры говорящие и узнаваемые. Заброшенное здание вокзала, застывшие в небе кабинки канатной дороги (говорят, их совсем недавно всё-таки сняли).
В целом это фильм не о войне, а о жизни. Есть слово, очень часто употребляемое в Абхазии и в абхазской литературе,и занимающее важное место в «абхазском русском»: «человеколюбие». В одном из своих интервью автор картины Наур Гармелия прямо говорит о том, что фильм «Мост» – о человеколюбии.
Ибрагим Чкадуа, «Выбор камня» (2019)
Также серьёзный фильм о войне, в котором нет ни войны, ни политики. В нём нет даже горя. Это просто настоящее кино.
Ибрагим Чкадуа – известный абхазский режиссёр, журналист, писатель, фотограф, ветеран Отечественной войны 1992–1993 гг. Как рассказывал на презентации картины сам автор, чёрно-белая гамма фильма передаёт ощущение от жизни в военный период в блокадном районе Абхазии, поскольку «тогда на Восточном фронте не было электричества». Фильм подчёркнуто медленный, можно сказать, монотонный – по словам режиссёра, «тогда все дни были похожи один на другой». Единственное зримое проявление войны в фильме – патроны, которые главный герой, как ребёнок какие-нибудь игровые фишки, из чистого баловства, ставит на крутящуюся грампластинку патефона.
Режиссер Ибрагим Чкадуа. Фото: Lukachka / WikipediaПо сюжету это фильм-притча. Во время войны сын-ополченец (студент-скульптор) приезжает на краткую побывку домой, но по согласованию с командиром задерживается в отпуске: нужно изготовить новые каменные жернова для местной водяной мельницы, иначе вся деревня останется без муки и обречена на голод (электричества, как уже было сказано, нет). История, как подчёркивает создатель фильма, реально имевшая место во время войны, когда деревни в Восточной Абхазии выжили только благодаря тому, что местные жители смогли реанимировать старинные водяные мельницы. Отец учит сына правильно выбирать камень. В названии картины присутствует игра слов: человек выбирает нужный камень или камень выбирает достойного человека – вопрос философский.
Афиша к фильму «Выбор камня». Фото: предоставлено режиссером И. ЧкадуаЗа исключением абхазского языка (русский перевод, как и английский, только в субтитрах), в картине нет ничего этнического и узко-национального. Фотография Че Гевары на стене, мелодия Besame mucho, звучащая из патефона, музыка Баха – маркеры принадлежности и автора, и героев к общеевропейской культуре. Тем разительнее проиллюстрированный в фильме контраст между довоенным прошлым и военным настоящим, когда жители Абхазии из «страны покорителей космоса» вынужденно и неожиданно для самих себя «переехали» в каменный век. «На цивилизацию и технику полностью положились, решили, что все проблемы решатся сами собой. И сложили руки, ничего не делая», – грустно рассуждает отец главного героя.
Открытый финал – воин, сделавший новый жёрнов для мельницы, уходит на фронт, и зритель вынужден мучаться догадками, дождутся ли родители сына или он ушёл навсегда, – тоже своего рода метафора. Он отражает вечные тревожные настроения сегодняшней Абхазии и главный вопрос современного абхазского общества: «Что же будет с родиной и с нами?».
Тенгиз Джопуа, «Откровение» (2024)
Самый тяжёлый фильм из новейшего абхазского кино на тему войны, основанный на реальных событиях. Автор – Тенгиз Джопуа, известный абхазский общественный деятель, регулярно выступающий в прессе в связи с актуальными проблемами абхазского общества.
15-летний юноша Аслан, единственный сын у своих родителей, ушедший на фронт добровольцем вслед за отцом, без вести пропал (как выяснится позже, погиб). Самого Аслана мы в кадре не видим. По сути, это фильм не о мальчике, а о родительском горе и о главном вопросе всех невинно пострадавших, который задают себе герои того же Джафара Панахи в фильме «Простая случайность»: имеем ли мы право быть такими же, как наши мучители?
Режиссер Тенгиз Джопуа. Фото: из личных соцсетей В один из дней отец приводит в дом захваченного в плен молодого грузина, чтобы через несколько дней обменять его на Аслана, сажает пленника в подвал и приказывает жене следить за ним. Жена, впрочем, начинает жалеть молодого человека, приносит ему тёплое одеяло, подкармливает его, и между ними завязывается разговор. Начинается всё с обвинений: зачем ты пришёл сюда с автоматом, чтобы нас убивать? Заканчивается же не жалостью, а состраданием: когда отец Аслана, узнав, что его сын погиб, хочет в ярости убить грузина, мать-абхазка кричит: «Остановись, он же ребёнок, зачем вы его убиваете?». «Ты пойдёшь домой, Леван, всё будет хорошо», – говорит мать Аслана, не желающая жить по принципу «око за око» и мстить неизвестной ей грузинской матери. В результате родители Аслана приводят на мост через реку Ингур живого грузинского юношу, чтобы в обмен получить мёртвого сына.
Кадр из фильма «Откровение». Фото: Anacopia cinema productionВыражение «весь мир поблёк» находит буквальное воплощение в картине. Во время сцены обмена на мосту тёплая цветовая гамма сменяется на мрачную сине-серую, выцветшую, выгоревшую. Мать Аслана при этом не плачет и никого ни в чём не обвиняет – она молча едет домой в кузове грузовика в обнимку с телом ребёнка. Лежащая на дне грузовика, она сама выглядит как непокрытый труп.
Пожалуй, это один из самых антивоенных фильмов последних лет на постсоветском пространстве – в том числе и потому, что он снят людьми, знающими, что такое война. И снова – ничего специфически абхазского и непонятного широкому зрителю, кроме абхазского языка (субтитры присутствуют). Музыку к фильму, к слову, написала русский композитор из Нидерландов Марина Макарова. Возможно, поэтому в российских изданиях его предпочли не заметить?