Весной 1956 года в Новгородской области – той самой, что со времён Радищева воспринимается как символ российской провинции, – произошло событие, не попавшее в газеты. На партийных собраниях люди услышали текст, который не публиковался официально. Секретари райкомов, комкая в руках «закрытые письма», зачитывали доклад Хрущёва о культе личности. Они не знали главного: как на это реагировать. Инструкций из Москвы не было. Были только слова, разрушавшие мир, в котором эти люди прожили всю свою сознательную жизнь.
Историки любят изучать политику с высоты Кремля. Но настоящая драма всегда разворачивается внизу – там, где власть встречается с человеком. Семьдесят лет назад эта встреча произошла в самом буквальном смысле: Хрущёв поставил страну перед фактом, что её бог был не просто смертен, но и преступен.
В бывшем партийном архиве Новгородской области сохранились папки с отчётами. Секретари старательно писали наверх: «Трудящиеся правильно восприняли». Но к отчётам прилагались списки. Списки вопросов, заданных после чтения доклада. И это были совсем не те вопросы, на которые у партии имелись заготовленные ответы.
«Не был ли Сталин в последние 20 лет жизни сумасшедшим?» – спрашивали в Новгороде. Кто-то плевал на пол при виде портрета. Другие требовали объяснить, почему до сих пор не восстановлен памятник Ленину, разрушенный в оккупацию. А один из участников собрания предложил почтить минутой молчания погибших от руки вождя – впервые за все годы советской власти.
Люди спрашивали о жене Сталина, Аллилуевой, о сыне Василии, о том, что стало с Орджоникидзе. Там, где десятилетиями был только иконописный лик, они пытались разглядеть живое лицо.
В Витебской области секретари и вовсе терялись. «Является ли Сталин врагом народа?» – спросили на собрании в Полоцке. Секретарь, сам не понимавший, как отвечать, бормотал: «Из этого вопроса ясно, что товарищ не понял доклада... Сталин – марксист, он ошибался, но думал о благе трудящихся». На вопрос, когда снимут портреты, последовал уклончивый ответ: «В докладе об этом не говорится. Лично я думаю, что этого делать не будут». Растерянность власти была почти физически ощутима.
В той же Витебской области, но в другом районе, колхозники пошли дальше. Они спрашивали, почему депутатов до сих пор назначают сверху, почему не проводят референдумы, почему свои колхозы голодают, а мы помогаем другим странам. Критика культа незаметно перетекала в критику жизни здесь и сейчас.
В Калинине инженер Амдур был реабилитирован за полгода до доклада Хрущёва. Родом с Витебщины, он с 14 лет был комсомольцем, с 19 – членом партии. В 1938-м его арестовали как «шпиона и диверсанта». Пытки, этапы, лагеря. В войну, уже заключённым, наладил производство валенок для фронта. Освободился в 1946-м, но в 1949-м – новый арест, вечная ссылка в Эвенкию. И только после смерти Сталина – реабилитация, возвращение партбилета из рук Суслова, работа в Калинине. Вернувшись в город, Амдур встретил на улице следователя – того самого, кто его пытал и кто лучше всех знал о его невиновности. Полгода Амдур молчал. Но когда на партийном собрании зачитали доклад Хрущёва про «расстрелы без суда и нормального следствия» – он поднял руку и сказал: «Я встретил в Калинине в форме майора госбезопасности Александрова, который истязал меня… Я думаю, что работу по проверке работников госбезопасности надо продолжить».
Похороны Сталина. Фото: общественное достояниеВ Ленинграде, в Институте русской литературы, 8 марта 1956 года коммунисты собрались, чтобы обсудить доклад Хрущёва. Среди них был Иван Алексеев, член партии с 1920 года. То, что он услышал, его не просто потрясло – оно требовало действия. На следующий день Алексеев сел писать письмо Хрущёву. Он предлагал провести плебисцит: на каждом партийном собрании коммунисты должны ответить на вопрос, был ли Сталин государственным преступником. Сам Алексеев не сомневался: большинство скажет «да». Значит, тело вождя надо удалить из Мавзолея и предать сожжению. И ещё – чтобы деспотизм не повторился: все политические процессы – только публично. Никаких выборных должностей дольше четырёх лет. Никаких «пожизненных удельных князьков».
Письмо ушло наверх. Хрущёв его приказал разослать по Политбюро и ЦК, но автору не ответил. Алексеев не успокоился и выступил на собрании партийного актива Василеостровского района. Он говорил о колхозах, стоящих на грани нищеты, о том, что ничего не меняется. И снова повторил своё предложение: суд партии над Сталиным, вопрос к каждому коммунисту – был ли вождь государственным преступником?
Предложение поставили на голосование.
В зале было около семисот пятидесяти человек.
Четверо подняли руки.
Остальные промолчали.
В Новгороде тем временем спрашивали о памятнике Ленину. Разрушенный в годы оккупации, он так и стоял пустым постаментом. И начали спрашивать о другом: почему в колхозах падёж скота, почему председатели пьют, почему в 1940 году с продуктами было лучше, чем сейчас.
В марте 1956 года в Новгороде расклеили анонимки. «Товарищи! Отцы и матери, братья и сестры! – говорилось в одной из них. – Вы знаете, что 5 марта исполнилось три года со дня смерти Сталина. Вы, вероятно, знаете, что народ многим обязан этому гению человечества, но нынешнее правительство почему-то забывает Сталина. Так что же это?»
В другой листовке было прямее: «Стыд и позор правительству Булганина и Хрущёва! Эти выдвиженцы перед ним – щенки».
Авторами оказались три школьника 1939–1940 годов рождения. Отцы двоих погибли на фронте. Инициатор был комсомольцем. На допросе он объяснил: «Обиделся я на руководителей города и на советское правительство потому, что при жизни Сталина много о нём говорили, а умер – и перестали говорить».
Из Грузии доходили тревожные новости. В Гори, на родине Сталина, начались манифестации. Люди требовали оставить тело вождя в Мавзолее, не трогать память. На Украине спрашивали: «Правда ли, что грузины бунтуют? Правда ли, что они не платили налогов при Сталине?». Страна, привыкшая к единому хору, зазвучала вразнобой.
Уже к лету 1956 года ЦК принял постановление, объявлявшее излишнюю критику «клеветнической антисоветской кампанией». Обсуждение сворачивали. В Калининграде демобилизованный офицер, посмевший сказать, что в Финляндии рабочие живут лучше и могут бастовать, был исключён из партии в двадцать четыре часа.
Но несколько недель – с марта по июнь – страна жила иначе.
В бывшем партийном архиве Новгородской области хранятся списки вопросов. «Будет ли считаться Сталин классиком?», «Не связана ли смерть Кирова с культом личности Сталина?», «Почему члены Политбюро молчали?», «Что делать с портретами Сталина?».
Ответов мы не знаем до сих пор.