Тёмная ночь, огонь в тесной печурке и радость со слезами на глазах знакомы нам с детства. Когда читаешь стихи о войне – невольно рисуются образы солдат Красной армии, которые героически идут в бой. И это бесспорно так, но что если копнуть глубже «подвига советского солдата»? Что если попробовать отыскать такие произведения, в которых, несмотря на цензуру советской власти, всё-таки пробивается искорка веры в Бога?
Подобные стихотворения о войне часто писались «в стол», но позднее всё же увидели свет, и теперь мы можем посмотреть на этот трагический период нашей истории глазами русских людей, которые не потеряли память о святынях.
Арсений Тарковский
Земля
За то, что на свете я жил неумело,
За то, что не кривдой служил я тебе,
За то, что имел небессмертное тело,
Я дивной твоей сопричастен судьбе.
К тебе, истомившись, потянутся руки
С такой наболевшей любовью обнять,
Я снова пойду за Великие Луки,
Чтоб снова мне крестные муки принять.
И грязь на дорогах твоих несладима,
И тощая глина твоя солона.
Слезами солдатскими будешь хранима
И вдовьей смертельною скорбью сильна.
1944 г.
Близость войны
Кто может умереть – умрёт,
Кто выживет – бессмертен будет,
Пойдёт греметь из рода в род,
Его и правнук не осудит.
На предпоследнюю войну
Бок о бок с новыми друзьями
Пойдём в чужую сторону.
Да будет память близких с нами!
Счастливец, кто переживёт
Друзей и подвиг свой военный,
Залечит раны и пойдёт
В последний бой со всей Вселенной.
И слава будет не слова,
А свет для всех, но только проще,
А эта жизнь – плакун-трава
Пред той широкошумной рощей.
1940 г.
Суббота, 21 июня
Пусть роют щели хоть под воскресенье.
В моих руках надежда на спасенье.
Как я хотел вернуться в до-войны,
Предупредить, кого убить должны.
Мне вон тому сказать необходимо:
«Иди сюда, и смерть промчится мимо».
Я знаю час, когда начнут войну,
Кто выживет, и кто умрёт в плену,
И кто из нас окажется героем,
И кто расстрелян будет перед строем,
И сам я видел вражеских солдат,
Уже заполонивших Сталинград,
И видел я, как русская пехота
Штурмует Бранденбургские ворота.
Что до врага, то всё известно мне,
Как ни одной разведке на войне.
Я говорю – не слушают, не слышат,
Несут цветы, субботним ветром дышат,
Уходят, пропусков не выдают,
В домашний возвращаются уют.
И я уже не помню сам, откуда
Пришёл сюда и что случилось чудо.
Я всё забыл. В окне ещё светло,
И накрест не заклеено стекло.
1945 г.
Во времена Гражданской войны Арсения Тарковского вместе с товарищем поймали за стихотворение, направленное против Ленина, но тогда ему удалось бежать. Тарковский работал переводчиком, а во время Второй мировой войны – военным корреспондентом, неоднократно участвовал в боях, перенёс несколько ампутаций и был награждён орденом Красной Звезды. Свою веру в Бога Тарковский пронёс через всю жизнь. Современники говорили, что он глубоко чтил и постоянно читал Библию, образы из которой не раз появлялись в его более поздних произведениях.
Константин Симонов
Жди меня
Жди меня, и я вернусь.
Только очень жди,
Жди, когда наводят грусть
Жёлтые дожди,
Жди, когда снега метут,
Жди, когда жара,
Жди, когда других не ждут,
Позабыв вчера.
Жди, когда из дальних мест
Писем не придёт,
Жди, когда уж надоест
Всем, кто вместе ждёт.
Жди меня, и я вернусь,
Не желай добра
Всем, кто знает наизусть,
Что забыть пора.
Пусть поверят сын и мать
В то, что нет меня,
Пусть друзья устанут ждать,
Сядут у огня,
Выпьют горькое вино
На помин души...
Жди. И с ними заодно
Выпить не спеши.
Жди меня, и я вернусь,
Всем смертям назло.
Кто не ждал меня, тот пусть
Скажет: – Повезло.
Не понять не ждавшим им,
Как среди огня
Ожиданием своим
Ты спасла меня.
Как я выжил, будем знать
Только мы с тобой, –
Просто ты умела ждать,
Как никто другой.
1941 г.
Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины…
Ты помнишь, Алёша, дороги Смоленщины,
Как шли бесконечные злые дожди,
Как кринки несли нам усталые женщины,
Прижав, как детей, от дождя их к груди,
Как слёзы они вытирали украдкою,
Как вслед нам шептали: – Господь вас спаси! –
И снова себя называли солдатками,
Как встарь повелось на великой Руси.
Слезами измеренный чаще, чем вёрстами,
Шёл тракт, на пригорках скрываясь из глаз:
Деревни, деревни, деревни с погостами,
Как будто на них вся Россия сошлась,
Как будто за каждою русской околицей,
Крестом своих рук ограждая живых,
Всем миром сойдясь, наши прадеды молятся
За в Бога не верящих внуков своих.
Ты знаешь, наверное, всё-таки Родина –
Не дом городской, где я празднично жил,
А эти просёлки, что дедами пройдены,
С простыми крестами их русских могил.
Не знаю, как ты, а меня с деревенскою
Дорожной тоской от села до села,
Со вдовьей слезою и с песнею женскою
Впервые война на просёлках свела.
Ты помнишь, Алёша: изба под Борисовом,
По мёртвому плачущий девичий крик,
Седая старуха в салопчике плисовом,
Весь в белом, как на смерть одетый, старик.
Ну что им сказать, чем утешить могли мы их?
Но, горе поняв своим бабьим чутьём,
Ты помнишь, старуха сказала: – Родимые,
Покуда идите, мы вас подождём.
«Мы вас подождём!» – говорили нам пажити.
«Мы вас подождём!» – говорили леса.
Ты знаешь, Алёша, ночами мне кажется,
Что следом за мной их идут голоса.
По русским обычаям, только пожарища
На русской земле раскидав позади,
На наших глазах умирали товарищи,
По-русски рубаху рванув на груди.
Нас пули с тобою пока ещё милуют.
Но, трижды поверив, что жизнь уже вся,
Я всё-таки горд был за самую милую,
За горькую землю, где я родился,
За то, что на ней умереть мне завещано,
Что русская мать нас на свет родила,
Что, в бой провожая нас, русская женщина
По-русски три раза меня обняла.
1941 г.
Слепец
На виды видевшей гармони,
Перебирая хриплый строй,
Слепец играл в чужом вагоне
«Вдоль по дороге столбовой».
Ослепнувший под Молодечно
Ещё на той, на той войне,
Из лазарета он, увечный,
Пошёл, зажмурясь, по стране.
Сама Россия положила
Гармонь с ним рядом в забытьи
И во владенье подарила
Дороги длинные свои.
Он шёл, к увечью привыкая,
Струились слёзы по лицу.
Вилась дорога столбовая,
Навеки данная слепцу.
Все люди русские хранили
Его, чтоб был он невредим,
Его крестьяне подвозили,
И бабы плакали над ним.
Проводники вагонов жёстких
Через Сибирь его везли.
От слёз засохшие полоски
Вдоль чёрных щёк его легли.
Он слеп, кому какое дело
До горестей его чужих?
Но вот гармонь его запела,
И кто-то первый вдруг затих.
И сразу на сердца людские
Печаль, сводящая с ума,
Легла, как будто вдруг Россия
Взяла их за руки сама.
И повела под эти звуки
Туда, где пепел и зола,
Где женщины ломают руки
И кто-то бьёт в колокола.
По деревням и пепелищам,
Среди нагнувшихся теней.
«Чего вы ищете?» – «Мы ищем
Своих детей, своих детей…»
По бедным вымершим равнинам,
По жёлтым волчьим огонькам,
По дымным заревам, по длинным
Степным бесснежным пустырям,
Где со штыком в груди открытой
Во чистом поле, у ракит,
Рукой родною не обмытый,
Сын русской матери лежит.
Где, если будет месть на свете,
Нам по пути то там, то тут
Непохороненные дети
Гвоздикой красной прорастут,
Где ничего не напророчишь
Черней того, что было там…
«Стой, гармонист! Чего ты хочешь?
Зачем ты ходишь по пятам?
Своё израненное тело
Уже я нёс в огонь атак.
Тебе Россия петь велела?
Я ей не изменю и так.
Скажи ей про меня: не станет
Солдат напрасно отдыхать,
Как только раны чуть затянет,
Пойдёт солдат на бой опять.
Скажи ей: не ища покоя,
Пройдёт солдат свой крестный путь.
Ну и сыграй ещё такое,
Чтоб мог я сердцем отдохнуть…»
Слепец лады перебирает,
Он снова только стар и слеп.
И раненый слезу стирает,
И режет пополам свой хлеб.
1943 г.
Стихотворение Константина Симонова «Жди меня», наверное, знает каждый взрослый житель нашей страны. Что удивительно, сам Симонов (1915–1979) по линии матери принадлежал к роду князей Оболенских, но был вынужден скрывать своё происхождение из-за негативного отношения советской власти к дворянству. К тому же его отчим и вовсе был генералом царской армии… Несмотря на аресты родственников Симонова, сам он вошёл в Союз писателей, а позднее попал на фронт в качестве военного корреспондента. Его стихи о войне по сей день входят в школьную программу.
Ольга Берггольц
Ленинградская осень
Ненастный вечер, тихий и холодный.
Мельчайший дождик сыплется впотьмах.
Прямой-прямой пустой Международный
В огромных новых нежилых домах.
Тяжёлый свет артиллерийских вспышек
То озаряет контуры колонн,
То статуи, стоящие на крышах,
То барельеф из каменных знамён
И стены – сплошь в пробоинах снарядов…
А на проспекте – кучка горожан:
Трамвая ждут у ржавой баррикады,
Ботву и доски бережно держа.
Вот женщина стоит с доской в объятьях;
Угрюмо сомкнуты её уста,
Доска в гвоздях – как будто часть распятья,
Большой обломок русского креста.
Трамвая нет. Опять не дали тока,
А может быть, разрушил путь снаряд…
Опять пешком до центра – как далёко!
Пошли… Идут – и тихо говорят.
О том, что вот – попался дом проклятый,
Стоит – хоть бомбой дерево ломай.
Спокойно люди жили здесь когда-то,
Надолго строили себе дома.
А мы… Поёжились и замолчали,
Разбомбленное зданье обходя.
Прямой проспект, пустой-пустой, печальный,
И граждане под сеткою дождя.
…О, чем утешить хмурых, незнакомых,
Но кровно близких и родных людей?
Им только б доски дотащить до дома
и ненадолго руки снять с гвоздей.
И я не утешаю, нет, не думай –
Я утешеньем вас не оскорблю:
Я тем же каменным, сырым путём угрюмым
Тащусь, как вы, и, зубы сжав, – терплю.
Нет, утешенья только душу ранят, –
Давай молчать…
Но странно: дни придут,
И чьи-то руки пепел соберут
Из наших нищих, бедственных времянок.
И с трепетом, почти смешным для нас,
Снесут в музей, пронизанный огнями,
И под стекло положат, как алмаз,
Невзрачный пепел, смешанный с гвоздями!
Седой хранитель будет объяснять
Потомкам, приходящим изумляться:
«Вот это – след Великого Огня,
Которым согревались ленинградцы.
В осадных, чёрных, медленных ночах,
Под плач сирен и орудийный грохот,
В их самодельных временных печах
Дотла сгорела целая эпоха.
Они спокойно всем пренебрегли,
Что не годилось для сопротивленья,
Всё отдали победе, что могли,
Без мысли о признаньи в поколеньях.
Напротив, им казалось по-другому:
Казалось им порой – всего важней
Охапку досок дотащить до дома
И ненадолго руки снять с гвоздей…
…Так, день за днём, без жалобы, без стона,
Невольный вздох – и тот в груди сдавив,
Они творили новые законы
Людского счастья и людской любви.
И вот теперь, когда земля светла,
Очищена от ржавчины и смрада, —
Мы чтим тебя, священная зола
Из бедственных времянок Ленинграда…»
…И каждый, посетивший этот прах,
Смелее станет, чище и добрее,
И, может, снова душу мир согреет
У нашего блокадного костра.
1942 г.
Ольгу Берггольц называли «голосом блокадного Ленинграда». Она родилась в семье интеллигенции, была крещена и воспитана в духе христианских ценностей. Будучи подростком, Ольга соблазнилась идеей о новом и светлом будущем. Берггольц стала пламенной комсомолкой и восторженно писала о коллективизации. Однако в более взрослой жизни она поняла цену этой ошибки… Первый муж расстрелян, саму Берггольц часто вызывают на допросы, держат в тюрьме из-за доносов и сфабрикованных дел. В 1937-м после допроса, будучи на большом сроке беременности, она попадает в больницу, где теряет ребёнка. В 1938-м после побоев и пыток на очередном допросе ситуация повторяется. Наступает война и блокада. Берггольц не уехала, её голос почти каждый день звучал из радиоприёмников, и этот голос был не партийным, а тихим, спокойным, человеческим. В своих дневниках Берггольц пишет, что снова начала молиться. Она выступала со своими стихами о войне в театрах, госпиталях, на заводах. После войны поэтессу, конечно, наградили, но она продолжала писать «неудобную» правду о блокаде, сталкивалась с цензурой и опасалась новых репрессий. Хоронили «музу блокады» почти тайно. В последней просьбе включить «Всенощное» и «Ныне отпускаешь» отказали.
Иван Елагин
Осада
Опять сумасшедшие хлопья
Ликуют, ныряют, парят,
Целуют чугунные копья
Твоих обречённых оград!
Усталый, голодный, военный –
Ты скорчен в предсмертном броске,
И бьётся затравленной веной
Нева у тебя на виске!
* * *
Одеялом завешены стёкла,
Тишина стоит у плеча.
Скудный луч на томик Софокла
Клонит нищенская свеча.
Всё пугают огнём да газом –
Нос не высуни из норы!
Лучше б бомбы и газы разом,
Да и к прадедам в тартарары!
Милый ад: ни пушек, ни ружей…
Старый ад с хромым сатаной!
Чем он хуже кровавой лужи,
Именуемой – шар земной?
* * *
Скабрезно каркнув, пролетает грач
Над улицами, проклятыми Богом,
Над зданиями, рвущимися вскачь
Навстречу разореньям и поджогам,
Над рухлядью ненужных баррикад,
Над остовом обугленным квартала,
Откуда пламя рвалось наугад
И чердаки окрестные хватало…
И судьбы, и жилища сметены.
И там, в нечеловеческом закате,
С перегнутой над улицей стены,
Свисают заржавелые кровати.
* * *
Осунувшись, и сгорбясь, и унизясь,
Дома толпятся по очередям,
И нищеты жестокий катехизис
Твердит зима базарным площадям.
А рядом бой. Полнеба задымил,
Он повествует нам высоким слогом
О родине. И трупы по дорогам
Напрасно дожидаются могил.
Иван Елагин – один из крупнейших писателей и поэтов второй волны эмиграции. В детские годы он вместе с семьёй временно покинул страну из-за Гражданской войны и оказался сначала в Японии, а потом и в Китае. Когда Елагин вернулсянародину, с его семьёй поступили так же, как и со многими «возвращенцами» в те годы. Сначала его отца арестовали «за драку», отправили в ссылку, а позднее расстреляли якобы за шпионаж в пользу Японии. Во время войны Иван работал санитаром и жил в оккупированном Киеве, а затем попал на Запад. Его стихи о войне, написанные «в стол», увидели свет лишь за границей.
В контексте стихов о войне интересно посмотреть на то, как её воспринимали наши соотечественники в дореволюционной России, когда цензура и пропаганда советской власти ещё не успели сделать своё дело.
Николай Гумилёв
Война
Как собака на цепи тяжёлой,
Тявкает за лесом пулемёт,
И жужжат шрапнели, словно пчёлы,
Собирая ярко-красный мёд.
А «ура» вдали – как будто пенье
Трудный день окончивших жнецов.
Скажешь: это – мирное селенье
В самый благостный из вечеров.
И воистину светло и свято
Дело величавое войны.
Серафимы, ясны и крылаты,
За плечами воинов видны.
Тружеников, медленно идущих,
На полях, омоченных в крови,
Подвиг сеющих и славу жнущих,
Ныне, Господи, благослови.
Как у тех, что гнутся над сохою,
Как у тех, что молят и скорбят,
Их сердца горят перед Тобою,
Восковыми свечками горят.
Но тому, о Господи, и силы
И победы царский час даруй,
Кто поверженному скажет: «Милый,
Вот, прими мой братский поцелуй!»
1914 г.
Смерть
Есть так много жизней достойных,
Но одна лишь достойна смерть,
Лишь под пулями в рвах спокойных
Веришь в знамя Господне, твердь.
И за это знаешь так ясно,
Что в единственный строгий час,
В час, когда, словно облак красный,
Милый день уплывет из глаз,
Свод небесный будет раздвинут
Пред душою, и душу ту
Белоснежные кони ринут
В ослепительную высоту.
Там Начальник в ярком доспехе,
В грозном шлеме звёздных лучей,
И к старинной, бранной потехе
Огнекрылых зов трубачей.
Но и здесь, на земле, не хуже
Та же смерть – ясна и проста:
Здесь товарищ над павшим тужит
И целует его в уста.
Здесь священник в рясе дырявой
Умилённо поёт псалом,
Здесь играют марш величавый
Над едва заметным холмом.
1915 г.
Стихи о войне Николая Гумилёва, конечно, посвящены Первой мировой. В них мы видим глубокие смыслы и многочисленные христианские образы, однако таким поэт был не всегда. В юношестве Гумилёв вёл довольно эпатажный образ жизни и даже «призывал Люцифера», но вовремя сошёл с кривой дорожки. С самого начала войны поэт добровольно отправился на фронт, где получил почётные награды и офицерский чин. Однако свой главный подвиг поэт совершил, вернувшись домой в 1918-м. В страшные времена для любого христианина, когда тысячи человек покидали страну, Гумилёв осознанно приехал в Петроград. Поэт выбрал открытый и даже вызывающий путь исповедания веры: крестился при виде храма, прибегал к христианским образам в произведениях, нарочно обращался к слушателям «господа» вместо «товарищи», называл себя монархистом. Финал этой истории закономерно печален. Гумилёв был арестован, допрошен и приговорён к расстрелу. По воспоминаниям современников, поэт был поразительно спокоен, а в тюрьму взял с собой Евангелие. Даже чекисты оценили мужество Гумилёва перед расстрелом. Поэта реабилитировали только в 1992 году, но его произведения, распространённые самиздатом, к тому моменту уже были известны миллионам людей.