«Государство действовало как самый бездумный ростовщик! – пишет Лайонс. – Дефицит и голод уничтожили у русских чувство ощущения ценности. Они с радостью отдавали серебряный подстаканник в обмен на кусочек сливочного масла стоимостью 4 пенни, обручальное кольцо меняли на лимон, а бриллиант на несколько пар носков. В магазине “Торгсина” пара ботинок стоила столько же, сколько две пары таких ботинок, сделанных из серебра».
***
Живо интересуясь советским искусством, Лайонс водил знакомство с советскими литераторами, не пропускал театральных премьер и новинок советского кино. Большей частью всё читанное, виденное и слышанное восторгов у Юджина не вызывало, но кое-что, на его взгляд стоящее, ему попадалось.
В 1932 году, увидев спектакль «Дни Турбиных», поставленный на сцене МХАТа по пьесе Булгакова, он загорелся идеей перевести пьесу на английский язык. По просьбе Юджина московские знакомые свели его с автором, и они прекрасно поладили. Получив от Михаила Афанасьевича машинописный текст пьесы, Лайонс засел за перевод. В этом деле ему требовался помощник, равно хорошо владевший как русским, так и английским языками. Ему предложили Эммануила Львовича Жуховицкого, литератора, переводчика и… секретного сотрудника ОГПУ.
Добавим от себя – ещё одного. Так как с Лайонсом уже работал корреспондент газеты «Известия» Алексей Гарри, которого прикрепили к американцу сразу после его приезда в СССР «по просьбе отдела печати Наркомата иностранных дел». Через него Лайонс получал доступ к материалам, имевшимся в распоряжении редакции одной из самых крупных советских газет, что ставило его в более выигрышное положение среди всех московских инкоров, как называли приезжих журналистов на советском новоязе.
Знакомя Лайонса с московскими литераторами, газетчиками, людьми искусства, Алексей Гарри стремился «инспирировать американца в советскую жизнь». Так писал он сам, давая показания, после того как в 1930-м году ОГПУ арестовало его… за связь с Лайонсом, подозреваемым в шпионаже, на которого якобы Гарри стал работать, снабжая журналиста информацией, получаемой «с использованием служебного положения».
Исчез Гарри (его укатали на четыре года в лагерь на Соловецких островах) – появился Жуховицкий. То, что он «информирует кого следует», не являлось поводом для отказа от общения с ним. Вместо Эммануила Львовича прислали бы кого-нибудь другого, может быть, даже ещё подлее нравом и гаже характером, а этот хотя бы был образован, учился в Англии, чуть ли не в Оксфорде, с ним было о чём поговорить.
К постоянному окружению «информаторов органов» Лайонс относился стоически. Как к явлению природы. Особенностям ландшафта. Несколько лет спустя он напишет в одной из своих книг, посвящённых «командировке в Утопию», как называл он свою работу в Московском офисе ЮПИ: «Я давно перестал удивляться, когда узнавал, что вежливые, доброжелательные люди оказывались втянутыми в шпионскую сеть. Делал вид, будто не подозреваю, что мужчины или женщины, с которыми я часто встречаюсь, доносят на меня. Я не таил на них зла, понимая, что их вынудили этим заниматься и что они это занятие ненавидят».
***
Своего американского подопечного Жуховицкий сопровождал всюду, где только можно было сопровождать. В доме Булгакова они появлялись исключительно парой. Из-за такой их неразлучности Елена Сергеевна Булгакова в своих дневниках называла Жуховицкого «астрономическим спутником Лайонса».
Принуждённый терпеть нежеланное присутствие Жуховицкого в своей жизни, Михаил Афанасьевич в конечном итоге на страницах своего роман превратил Эммануила Львовича в Алоизия Магарыча, тем самым увековечив этот совсем не светлый образ.
В пору знакомства с американским журналистом Мастер переживал не лучшие времена. Его пьеса «Дни Турбиных», в 1926 году поставленная на сцене МХАТа, произвела фурор у публики, но на автора обрушилась критика. Пьесу раз за разом разносили деятели РАПП – Российской ассоциация пролетарских писателей, во главе которой стоял Леопольд Леонидович Авербах, главный редактор журнала «На литературном посту» и зять главы ОГПУ Генриха Ягоды. На автора «Турбиных» сыпались обвинения «в протаскивании апологии белогвардейщины на советскую сцену», «поклепе на советский народ» и «очернительстве». Своего рапповцы добились: в 1929 году пьесу сняли с репертуара во МХАТе, а потом и другие пьесы Булгакова перестали ставить. Лишившемуся надёжного источника средств Мастеру пришлось перебиваться случайными заработками.
Спектакль «Дни Турбиных» в МХАТе. Фото: общественное достояниеВ 1930 году Булгаков обратился с письмом к советскому правительству, испрашивая разрешения на выезд, поскольку в СССР он лишён возможности печататься, или возможности работы по специальности. После вмешательства Сталина ему кинули небольшую подачку – взяли помощником режиссёра в МХАТ. Ещё через два года в репертуар театра вернули «Дни Турбиных», и за каждый спектакль автору отчисляли «постановочные суммы».
Сделавший перевод пьесы на английский язык Юджин Лайонс вёл предварительные переговоры с нью-йоркским литературным агентством Дэвида Б. Хэмптона и просил Михаила Афанасьевича выдать ему это разрешение на постановку «Дней Турбиных» в США. Однако Мастер сомневался в успехе такого дела, а главное – опасался последствий и потому отговаривался тем, что он-де связан обязательством с берлинским издательством Фишера, в распоряжении которого находился перевод пьесы на немецкий язык.
***
Дальнейшие события проследим, пользуясь записями дневника Елены Сергеевны Булгаковой.
«3 января 1934 года. Вечером были американский журналист Лайонс со своим астрономическим спутником – Жуховицким. Им очень хочется, чтобы М.А. порвал свои деловые отношения с издательством Фишера (которое действительно маринует пьесы М.А.) и передал права на “Турбиных” Лайонсу. М.А. не любит таких разговоров. Нервничал».
Ещё бы не нервничать! Неизменный спутник Лайонса насел на него со своими «добрыми советами»:
– Не то вы делаете, Михаил Афанасьевич, не то! Вам бы надо с бригадой на какой-нибудь завод или на Беломорский канал. Взяли бы с собой таких молодцов, которые всё равно писать не могут, зато они ваши чемоданы бы носили...
– Я не то что на Беломорский канал – в Малаховку не поеду, так я устал! – вяло отбивался Мастер, не зная, как ещё отделаться от этого «доброжелателя».
Во время этого визита Лайонс пригласили Булгаковых к себе на ужин. Присутствие «Алоизия» подразумевалось. Там-то, в доме Лайонса, за хорошо накрытым столом всё и решилось.
Вот что пишет Елена Сергеевна.
«8 января. Ужин у Лайонса – почти роскошный. Жена его говорит на ломаном русском языке. Музыкальна. Играла на гитаре и пела, между прочим, песенки из “Турбиных” – по-английски. Днём я обнаружила в архиве нашем, что договор на “Турбиных” с Фишером закончился, и М.А., при бешеном ликовании Жуховицкого, подписал соглашение на “Турбиных” с Лайонсом».
Договор предусматривал право Лайонса использовать перевод пьесы в своих целях в течение одного года. После подписания документов на радостях подвыпившего Жуховицкого что называется понесло. Он снова лез к Мастеру с разговорами и уверял его, что теперь-то Михаила Афанасьевича непременно выпустят за границу… Только без Елены Сергеевны, конечно.
На что Булгаков побожился, что без Елены Сергеевны не поедет, даже если ему в руки сунут паспорт.
Елена Булгакова. Фото: общественное достояние– Но почему?! – изумился Жуховицкий, мысливший несколько иными категориями.
– Потому что привык по заграницам с Еленой Сергеевной ездить, – иронично отвечал Мастер, сроду за границей не бывавший.
И, уже посерьёзнев, Михаил Афанасьевич продолжил:
– Принципиально не хочу быть в положении человека, которому нужно оставлять заложников за себя.
– Вы несовременный человек, Михаил Афанасьевич, – поставил ему неутешительный диагноз Жуховицкий.
И ведь прав был шельма! Ну действительно, какой из Мастера современник строителям коммунизма? Совершенно никакой! Это опытным взглядом «Алоизий» рассмотрел очень точно.
***
После того как права на постановку «Дней Турбиных» в США были переданы Юджину Лайонсу, он спешно покинул Москву и в СССР больше никогда не возвращался. Тому имелись веские причины. Долгое пребывание в стране, строившей социализм «в отдельно взятом государстве», на многое открыло Лайонсу глаза. От его прежней мальчишеской влюблённости во всё советское не осталось и следа. Московские корреспонденции Лайонса становились всё критичнее, всё чаще они затрагивали те стороны советской жизни, которые официальные власти старались скрыть.
Последней каплей, переполнившей чашу терпения властей, стала публикация в 1933 году материалов о депортации в ходе коллективизации казачьих станиц на Кубани. Лайонс использовал в качестве источника статью, опубликованную в газете «Молот», которая выходила в Ростове-на-Дону и на глаза иностранным корреспондентам обычно не попадалась.
В таких региональных изданиях появлялось много такого, о чём центральные газеты, тщательно изучаемые аналитиками иностранных дипломатических и разведывательных служб, благоразумно умалчивали. Корреспонденты провинциальных газет, уверенные, что «это» чужие не прочитают, писали более откровенно, приводя конкретику фактов.
После этой эскапады американца отношение к нему всех советских органов, курировавших роботу «инкоров», лучше всего будет выразить словами, вложенными Мастером в уста Коровьеву, жаловавшемуся управдому Никанору Босому на иностранцев, якобы порученных его попечению: «Верите ли, всю душу вымотали! Приедет… и или нашпионит, как последний сукин сын, или же капризами все нервы вымотает: и то ему не так, и это не так!».
Положение дел было таково, что мистер Лайонс, выехав 30 января 1934 года из Москвы, предпочёл удалиться, как говорится, по-английски, не известив об отъезде ни отдел печати Народного комиссариата иностранных дел, ни головной офис европейского бюро Юнайтед Пресс Интернейшнл.
***
До США Лайонсы добирались более двух месяцев, сделав остановку в Париже, но текст пьесы был отправлен ими заранее, и к моменту их приезда премьера «Дней Турбиных» на сцене факультета драматических искусств Йельского университета уже состоялась. В текст пьесы, переведённой Юджином Лайонсом, были возвращены несколько фрагментов, изъятых по требованию советской цензуры из второго варианта третьей редакции пьесы, поставленной во МХАТе. Режиссёром постановки был Халстед Уэллс. (Впоследствии Уэллс станет голливудским сценаристом и продюсером. По его сценариям снимали главным образом вестерны и телесериалы. Наиболее известный фильм, снятый по сценарию Халстеда Уэллса, «В 3.10 на Юму» 1957 года.) Роль Елены Васильевны Турбиной сыграла бродвейская актриса Бланш Юрка, главная звезда труппы.
Бланш Юрка. Фото: общественное достояниеЙельская драматическая ассоциация разослала приглашения на премьерный показ пьесы представителям американской театральной общественности. Желание увидеть премьеру в Йельском театре подтвердили драматург Элмер Райс, продюсер и режиссёр Плимутского театра Артур Хопкинс, театральный критик Daily News Барнс Мэнтл, выпускница императорской школы драматических искусств и актриса труппы МХАТа Евгения Леонтович, эмигрировавшая в 1922 году.
Эта «американская дегустация» булгаковской пьесы прошла вполне успешно. Спектакль был принят и публикой, и критикой. У Мастера появились свои поклонники за океаном.
В том же 1934 году в Москве состоялся Второй международный театральный фестиваль, организованный «Интуристом». Он проходил с 1 по 10 сентября. На фестиваль в качестве гостей были приглашены режиссёр Уэллс и исполнители ролей Лариосика, Алексея Турбина и Елены.
Американских «Турбиных» при живейшем участии Жуховицкого свели с московскими «Турбиными» из труппы МХАТа в антракте спектакля 6 сентября, а потом Эммануил Львович устроил у себя дома дружескую пирушку, на которой присутствовали и Михаил Афанасьевич с Еленой Сергеевной.
Через три дня после того уже в доме Булгаковых сошлись московские «Турбины», американские «Турбины», ну и Жуховицкий, конечно. Ужинали при свечах. Гостей потчевали пирогами, икрой, севрюгой, телятиной. Поили вином и водкой. На десерт предложили сласти.
В застольных разговорах ночь пролетела совершенно незаметно – разошлись в пятом часу утра. Потом Михаил Афанасьевич говорил, что этот вечер был похож на постройку Вавилонской башни: сидевшие за столом вели беседы одновременно на русском, английском, французском и немецком языках, и все прекрасно понимали друг друга!
До отъезда из СССР Уэллс ещё несколько раз бывал в доме Булгаковых, а, приехав в Штаты, в одном из журналов он опубликовал статью, в которой утверждал, что советский театр оставил агитацию и перешёл на другие рельсы. Во-первых, появилась советская комедия. Вернее, фарс. Во-вторых, ставят классиков. И в-третьих, есть Михаил Булгаков. Если бы таких драматургов было несколько, можно было бы сказать, что существует советская драма.
Известие об этой публикации в дом Булгаковых принёс, конечно же, Эммануил Жуховицкий. Откуда он сам узнал, о чём писал Уэллс в американском журнале? Ну-у, как вам сказать… Значит, были у человека возможности регулярно читать американскую периодику. Впрочем, может быть, это были и не возможности вовсе, а его обязанности?
***
Осенью 1934 года бостонское издательство Heugton Mifflin company выпустило англоязычный сборник «Шесть советских пьес», подготовленный к изданию Юджином Лайонсом. Очевидно, составитель сборника пытался представить американской публике весь спектр тогдашней советской драматургии. Кроме драмы «Дни Турбиных» Михаила Булгакова Лайонс включил в сборник пьесу Валентина Катаева «Квадратура круга», в которой разбирались шокирующие американцев подробности советского образа жизни. Две молодые семьи, чуждые мещанским предрассудкам, ввиду жилищного кризиса принуждены жить в одной комнате. К финалу пьесы состав семей менялся, но проживание на общей жилплощади и добрые отношения пар, поменявшихся супругами, сохранялись.
В пьесе Анатолия Глебова «Инга» разрабатывалась тема «борьбы с вредительством на ткацкой фабрике и становления нового быта советской женщины». Пьеса «Темп» Николая Погодина, созданная в жанре производственного очерка, посвящалась строителям Сталинградского тракторного завода.
Вошли в этот сборник и пьесы «Хлеб» Владимира Киршона и «Страх» Александра Афиногенова, активистов РАПП, яростных главных гонителей Булгакова. Из всех представленных в сборники авторов на тот момент наиболее известен американской публике был Владимир Киршон – его пьеса «Ржавчина» в 1929 году уже шла на Бродвее и выдержала более шести десятков представлений. В ней присутствовал любовный треугольник героев, истязания любовницы и в конечном счете её убийство. Причины всех бед, случившихся в пьесе. автор находил в разложении душ во время НЭПа, разъедавшего советскую мораль, как ржавчина пожирает металлы.
В «Хлебе» Киршон оригинален не был: так же треугольник, только на фоне коллективизации, механизации сельского хозяйства и хлебозаготовок. Сам Лайонс видел «Хлеб» ещё в Москве на сцене МХАТа и отзывался о спектакле как о «передовице “Правды” в диалогах».
Второй рапповец из этого сборника – Александр Афиногенов – в своей пьесе заплёл куда более замысловатую интригу. Главный герой пьесы «Страх», профессор-физиолог, пришёл к выводу, что советская система управления зиждется на страхе, и именно страх в самых разных его формах и проявлениях является главным стимулом любых действий советских людей. Профессор делится своими соображениями с разными собеседниками и самым естественным образом оказывается в ОГПУ, а после того, как учёный муж «провёл там некоторое время», он признал свои выводы ошибочными и отрёкся от них, тем самым подтверждая свою собственную теорию, ненароком поставив эксперимент на самом себе. Но в пьесе этого не говорится. В финале профессор кается в ошибках и сетует на то, что в своих рассуждениях он упустил из виду фактор классовой борьбы и действия врагов, скрытых разными личинами.
Александр Афиногенов. Фото: Государственный литературный музейВ 1935 году тот же сборник увидел свет в лондонском издательстве Victor Gollancz. Обе книги вышли очень малыми тиражами, так как предназначались не для широкой публики любителей литературы, а для профессионалов – театральных продюсеров, режиссёров-постановщиков, актёров театра. Это были самые первые прижизненные публикации пьесы Михаила Булгакова «Дни Турбиных» на английском языке. До того был издан только немецкий перевод. На русском языке пьеса будет издана только через 29 лет после смерти Булгакова: в 1955 году московское издательство «Искусство» выпустит книгу «Дни Турбиных. Последние дни (А.С. Пушкин)».
***
После отъезда Лайонса его «астрономический спутник» и соавтор по переводческим трудам ещё какое-то время мотался по московским орбитам, регулярно заскакивая к Булгаковым по всяческим делишкам, но в эту пору у него появился конкурент.
На одном из спектаклей «Дни Турбиных» во МХАТе Булгаковы были представлены американскому послу Уильяму Буллиту, большому поклоннику пьесы. Господин посол очень оживил культурную жизнь советской столицы, устраивая в своей резиденции роскошные приёмы. Там собирался весь московский бомонд той поры: высшие военные чины, партийцы, занимающие значительные государственные посты, советские интеллектуалы, элита кино и театра. Попасть на такой приём считалось большой удачей.
После личного знакомства с Буллитом чету Булгаковых стали регулярно приглашать в американское посольство на приёмы, кинопремьеры, музыкальные вечера.
Бывая в посольстве, Михаил Афанасьевич и Елена Сергеевна частенько сталкивались с тем, кого Мастер в своём романе выведет под именем барона Майгеля. В миру он звался Борисом Сергеевичем Штейгером, и действительно был бароном. В прошлом. В прошлом был он и офицером императорской армии. Воевал в Первую мировую. В Гражданской войне сражался на стороне белых. Его брат и сестра эмигрировали, Борис же Сергеевич предпочёл остаться в Советской России, приняв предложенные ему правила игры. И, как он сам полагал, не прогадал!
При ужасающем жилищном кризисе, терзавшем Москву, Борис Штейгер один занимал апартамент в квартире №1 дома №1 по Среднему Кисловскому переулку. У него имелась прислуга Таня, которая устраивала его быт. Соседи по коммунальному жилищу называли его «барон» – и никак иначе. Помнили они, полвека спустя ещё помнили, как, бывало, хаживал Борис Сергеевич в невероятно роскошном халате по длинному коридору квартиры.
Одевался он у лучших московских портных. Носил монокль в глазу. Изящно грассировал а-ля Вертинский. Представляясь, называл титул. Словом, франтил.
Вращался Борис Сергеевич в кругах творческой богемы и среди иностранцев. Слыл мастером произносить тосты и вести застолье – его охотно зазывали в кутящие компании в качестве тамады. Жил их благородие товарищ Штейгер припеваючи, или, как выражались в таких случаях «при старом режиме», преуспевал!
Бравируя, барон любил говаривать: «Своей смертью я, конечно, не помру, но…». В этом вот «но» и заключалась философская концепция его бытия: хоть час, но мой! Любил Борис Сергеевич и «слегка надавить на психику» окружающим, сообщая интимным тоном: «Я резидент одной могущественной державы», – тем самым намекая на свою принадлежность к ОГПУ. И его побаивались. А это уж так приятно, когда тебя побаиваются, так приятно, что словами не опишешь. Это надо чувствовать. Или лучше не надо. Но об этом ниже.
***
Официально Штейгер считался уполномоченным Коллегии Наркомпросса РСФСР по внешним сношениям. Прекрасно образованный, владевший несколькими языками, со вкусом одетый, свободно державшийся в любой компании Борис Сергеевич постоянно появлялся там, где обычно бывали иностранцы. Его тайная миссия заключалась в наблюдении за советскими гражданами, входившими в контакт с дипломатами, коммерсантами, людьми науки и искусства разных стран. Также в обязанность ему вменялось вытягивание из иностранных дипломатов сведений, интересующих его секретных работодателей.
К делам Булгакова товарищ барон также имел самое непосредственное отношение. Он состоял в комиссии, контролировавшей деятельность Большого театра и МХАТа, которой руководил член ЦК ВКП(б) Авель Софронович Енукидзе. Возглавляемая Енукидзе комиссия изначально зарубила пьесу «Дни Турбиных», предложенную к постановке, годами мурыжила другие пьесы автора, писала негативные отзывы в ЦК ВКП(б), мешала получению паспорта для выезда за границу. У этой деятельности появился неожиданный побочный эффект: Авель Софронович стал ещё одним прототипом, воплотившись на страницах булгаковского романа в сладострастного Аркадия Аполлоновича Семплиярова, что было сделано Мастером совсем не просто так. Почему именно – поймёте из дальнейшего.
Конечно, Штейгер был не на первых ролях в этой организации, заседавшей, кстати говоря, в здании на Чистых прудах – там же, где в романе помещалась семплияровская «акустическая комиссия», но барон являлся бесспорным соучастником всех её дел: одобрял «линию руководства», всячески таковую поддерживал и проводил в жизнь. Всё как положено!
Сам же Борис Сергеевич в Большом театре занимал весьма специфическую должность. На его визитной карточке красовалась надпись, по сути, являющаяся откровенной двусмысленностью: «Directeur des Artistes» – директор по делам артистов. Что это означало? Говоря попросту, сводничество. Товарищ Штейгер «свободно распоряжался балеринами», предлагая их иностранным дипломатам.
Эту странную особенность московской жизни подмечал и Лайонс, описывая приемы в посольствах. На них, как правило, бывало много хорошеньких русских балерин, которые почему-то приходили туда непременно в сопровождении молодых и красивых офицеров ОГПУ.
***
Присутствие барона возле Михаила Афанасьевича и Елены Сергеевны раздражало Жуховицкого, которому в посольство ходу не было. Он полагал, что Штейгер лезет на чужую поляну, мешая ему работать, перехватывает инициативу. Не раз и не два Эммануил Львович заводил с Михаилом Афанасьевичем разговоры о том, что «с этим человеком нужно быть очень осторожным», и рассказывал о бароне разные гадости. Ситуация складывалась совершенно как в частушке: «Рыжий рыжего спросил, чем он бороду красил…».
Эта странная конкуренция двух тайных агентов одной секретной службы продлилась около двух лет, пока, выражаясь языком математиков, их обоих не вывели за скобки.
В январе 1937 года ещё недавно всемогущий глава ОГПУ-НКВД Генрих Ягода был снят с поста и исключён из партии, а 28 марта того же года его арестовали и год продержали в тюрьме, прежде чем казнили. За это время много чего случилось. Стали брать близких к Ягоде людей, и в результате в романе Булгакова появилась целая группа персонажей – новичков на балу сатаны.
В апреле 1937 года, неведомо по какой причине, тайное начальство «товарища барона» приказало ему поселиться в номере гостиницы «Националь», где Бориса Сергеевича через несколько дней и арестовали.
Проходил он по делу то ли Ягоды, то ли Енукидзе, то ли по обоим сразу, ибо был близок и с тем и с другим, хоть и по совершенно разным причинам. Кто знает? Да и так ли это важно?! За то ли, за сё ли, за пятое ли, за десятое, главное то – что Военная коллегия Верховного суда СССР 25 августа 1937 года приговорила гражданина Штейгера Бориса Сергеевича к смертной казни. В тот же день приговор привели в исполнение.
В подвале дома №23 по бывшей Никольской улице, переименованной в улицу 25 Октября, где заседала Военная коллегия, имелась своя расстрельная камера. Из зала заседаний на третьем этаже, где оглашался приговор, не подлежавший обжалованию, осуждённых по лестнице сводили в подвал и… всё.
Двумя месяцами позже – 30 октября – по той же лестнице в тот же самый подвал сошёл арестованный ещё в феврале 37-го года Авель Енукидзе, также приговоренный к отправке в иные миры. Ему вменяли в вину как политические прегрешения перед партией и советским народом, так и моральное разложение, а именно – растление малолетних.
Вскоре пришёл черёд и «Алоизия Магарыча» пройтись по нехорошей лесенке. В последний раз Булгаковы видели его 25 июня 1937 года. Он пришёл к ним поздним вечером и завёл неприятный разговор – стал грозить тем, что, если Михаил Афанасьевич не напишет агитационной пьесы, то «Дни Турбиных» опять снимут с репертуара во МХАТе. Ушёл он ни с чем, совершенно расстроенный, а вскоре совсем пропал, как тогда пропадали многие.
Арестовали Эммануила Львовича 31 июля 1937 года, а 25 декабря всё та же неутомимая Военная коллегия Верховного суда СССР приговорила его, и этот приговор немедля привели в исполнение по описанному уже ритуалу.
Каждый из этих прототипов булгаковских персонажей получил по делам своим, хотя и не за сами дела свои. Судя по всему, и «Семплияров», и «Майгель» и «Магарыч» сволочи были редкостные. Но расстреляли-то их вовсе не за это. За что именно? А остальных за что? Вот и их за то же самое.
Дирижабль «Италия». Фото: Федеральный архив Германии