Эмалированная кружка с позолоченными вензелями. Вяземский пряник. Булка. 200 граммов ливерной колбасы. 300 граммов карамели. Памятный ситцевый платок с портретами императорской четы. Это и есть тот самый «царский подарок», из-за которого возбуждённый народ устроил давку на Ходынском поле, где погибло полторы тысячи человек.
За подарком шли по мёртвым телам. Напирающие сзади сбрасывали людей в рвы и колодцы и шли по их головам. Они не могли не видеть, как гибнут люди, как женщины падают под ноги толпы, но всё равно упрямо давили и пёрли вперёд.
Разумеется, они лезли вперёд не за кружками и не за колбасой. В толпе уже давно ходил слух, что царскую кружку будут давать полной золотых монет – червонцев. Получишь такую кружку от царя – и век живи богачом!
– Как это без золота?! – не хотели они верить. – Не может быть, что б без золота, ведь такой царский праздник бывает только раз в жизни!
Но потом за «подарки» шли драки и у самых прилавков, когда стало ясно, что никакого золота не будет. Озлобленные и ослеплённые алчностью люди яростно убивали друг друга, словно лишившись рассудка.
* * *
Впрочем, тут без предыстории не обойтись.
Государя императора Александра III не стало 1 ноября 1894 года (все даты – по новому стилю. – Авт.). Трон наследовал старший сын Николай, который уже через полтора часа после кончины Александра III присягнул на верность престолу.
Но государем Российской империи Николай II мог стать лишь после совершения обряда священного коронования. Подготовка к нему началась после окончания годичного траура.
Само коронование наметили на 26 мая 1896 года, а все торжества должны были, по традиции, проходить в Москве в течение 20 дней – с 18 мая по 6 июня.
Даты выбрали не случайно: 18 мая – день рождения Николая Александровича, 6 июня – императрицы Александры Фёдоровны.
Кстати, подобно масштабной программы коронационных торжеств Москва ещё не знала. К примеру, программа коронования Александра III длилась две недели.
Помимо масштабной программы торжеств, коронование Николая II должно было запомниться ещё двумя вещами: электрическим освещением Кремля – небывалым достижением прогресса! – и масштабным народным гулянием на Ходынском поле.
Иллюминация в Кремле по случаю коронационных торжеств. Фото: общественное достояниеНельзя сказать, что до этого монархи обходили низшие сословия своим вниманием. К примеру, когда во время коронования Александра III прошло освящение храма Христа Спасителя и открытие Исторического музея, то считалось, что это дар от государя всем сословиям города.
А вот чтобы устроить отдельный праздник для низов – это было в новинку. Она-то всё и испортила.
* * *
Впрочем, поначалу всё шло благополучно. 18 мая 1896 года Николай II и Александра Фёдоровна прибыли на Смоленский вокзал Москвы (ныне это Белорусский вокзал), где были встречены членами императорской семьи, сановниками и толпой народа.
И от вокзала императорская чета в специальном кортеже отправилась в Петровский путевой дворец (для несведущих в географии столицы, это в 4 километрах по Ленинградскому шоссе от вокзала). Потому что император не мог просто так взять и приехать в древнюю столицу русских царей.
21 мая состоялся военный парад по случаю въезда императора в Москву. Конные гвардейские полки прошли парадным строем от Триумфальной арки (напомним, что она тогда стояла на Тверской у Белорусского вокзала) до Спасских ворот в Кремле. Сам император ехал верхом на своём белом коне в мундире лейб-гвардии Семёновского полка.
Все дома по обе стороны пути пестрели коврами, драпировками, разноцветными флагами, транспарантами, вензелями их величеств из свежей зелени и другими украшениями. Некоторых домов за декорациями вообще не было видно. На высоких мачтах развевались знамёна и хоругви, можно было увидеть гербы Москвы, а также всех губерний и областей, входящих в состав Российской империи.
В Кремле их встретил Святейший Синод с митрополитом Палладием и с соборным духовенством, который с крестным ходом проводил их величества в Успенский собор. Одновременно во всех московских церквях были совершены благодарственные молебствия с колокольным звоном.
* * *
Затем прошли ещё три дня – в многочисленных встречах с иностранными послами, государями и принцами, съехавшимися на коронование.
24 мая в Москве – как и по всей России – отпраздновали Святую Троицу. Одновременно состоялось торжественное перенесение императорских регалий из Оружейной палаты в Тронный зал Большого кремлевского дворца и освящение нового Государственного знамени.
Наконец, 26 мая в Успенском соборе прошла сама церемония коронования, которую лучше всего изобразил придворный художник Валентин Серов: лиц царя и митрополита Палладия не видно – всё смазано и как будто бы растворено в удушливом золотом сиянии. Неудивительно, что придворные советники не одобрили написание этой картины, и эскиз так и остался эскизом. Но Серова запомнил сам император, ведь Серов совершенно точно передал эмоции Николая, которому всё происшедшее в соборе казалось, как он писал в дневниках, настоящим сном – зыбким и нереальным.
«Миропомазание Николая II в Успенском соборе», подготовительный рисунок. Фото: Русский музейВечером состоялась презентация электрической иллюминации Кремлёвского дворца, который был освещён разноцветными лампочками – тогда это было в диковинку.
В своём дневнике Николай II так описал происходившее: «Великий, торжественный, но тяжкий, в нравственном смысле, для Аликс, Мама и меня, день. С 8 ч. утра были на ногах. (…) Погода стояла, к счастью, дивная; Красное крыльцо представляло сияющий вид. Всё это произошло в Успенском соборе, хотя и кажется настоящим сном, но не забывается во всю жизнь!!! Вернулись к себе в половину второго. В 3 часа вторично пошли тем же шествием в Грановитую палату к трапезе. В 4 часа всё окончилось вполне благополучно; душою, преисполненною благодарностью к Богу, я вполне потом отдохнул. Обедали у Мама, которая, к счастью, отлично выдержала всё это длинное испытание. В 9 час. пошли на верхний балкон, откуда Аликс зажгла электрическую иллюминацию на Иване Великом, и затем последовательно осветились башни и стены Кремля, а также противоположная набережная и Замоскворечье. Легли спать рано».
Затем снова три дня торжеств, банкетов и приёмов.
Вечером 28 мая состоялся великолепный бал, участниками которого стали больше пяти тысяч человек. Дамы были в русских платьях, их головные уборы поражали своею роскошью.
* * *
И наконец в субботу, 30 мая, на Ходынском поле должно было состояться народное гуляние.
За организацию торжеств отвечал дядя царя – генерал-губернатор Москвы великий князь Сергей Александрович, женатый на родной сестре императрицы, который не придумал ничего лучше, чем организовать гуляния в виде раздачи узелков с подарками. А затем танцы под духовой оркестр. А чего ещё народу надо?
При этом московский полицмейстер подобрал для этого худшее место: пустырь, на котором много лет проходила Всероссийская промышленно-художественная выставка. А позади выставки шёл глубокий овраг. Но накануне коронования было принято решение перенести выставку в Нижний Новгород. Павильоны демонтировали, но на их месте остались ямы и глубокие колодцы. Засыпать их никто не стал. То ли поленились, то ли не было времени. Просто положили дощатый настил сверху – типа деревянная мостовая. Модно и экологично, как говорят нынешние урбанисты.
Мостовые вели к специальным павильонам для раздачи подарков. Таких павильонов было установлено два десятка.
Предполагалось, что всё будет чинно и красиво. Дескать, пылающий от благодарности крестьянин или мастеровой человек степенно и не спеша подойдёт к прилавку, возьмёт подарок, выпьет квасу или медовухи и отправится слушать концерт духовой музыки.
* * *
Начало гуляния было назначено на 10 часов утра. Но ещё накануне вечером на поле стали прибывать толпы людей, абсолютно уверенных, что раздавать будут золотые монеты.
Вон какой праздник для богатеев устроили! Не может быть, чтобы царь-батюшка и для простого народа золота пожалел!
И чтобы взять золото первыми, решили ночевать здесь же, на поле.
В итоге к 5 часам утра на Ходынском поле в общей сложности насчитывалось не менее 500 тысяч человек. Это при том что всё население Москвы тогда было чуть более миллиона.
А потом прибыли ещё люди – с рабочих окраин. Вчерашние крестьянские дети, ставшие рабочими. Сохранившие в себе все комплексы крестьян, но переставшие быть своими в крестьянском миру. И не ставшие своими для города.
Оттого робкие и покладистые по одиночке, но наглые и агрессивные, когда все вместе. И уверенные, что судьба им чего-то недодала. Что все остальные украли у них нечто важное. А раз так, то они вполне вправе это «своё» вернуть. Потому что не замай!
И они стали давить вперёд, явно вынуждая остальных покинуть поле. Оно же не огорожено. Никто здесь никого не держит.
* * *
Впрочем, нам, нынешним, с высоты нашего века трудно судить о психологии человека конца позапрошлого столетия. Потому что мы – потомки выживших. И в нашем генокоде – следы катастроф прошлого века, включая и ходынскую. У нас другое отношение к цене человеческой жизни.
Я помню себя самого в центре миллионной толпы в Тушино на фестивале «Монстры рока», где играли AC/DC и Metallica, но я и представить себе не могу, чтобы все эти зрители начали топтать друг друга.
Я помню давку и панику в толпе во время терактов в Московском метро в начале нулевых: люди были напуганы, но они всё равно старались помогать и поддерживать друг друга.
Но в конце позапрошлого века давка в толпе была каким-то повсеместным явлением. К примеру, в 1883 году в Англии при раздаче подарков детям в концертном зале погибли 183 человека – в основном дети.
В голове не укладывается, честно говоря. Это как же надо бросаться за подарками, чтобы затоптать 180 детей?!
Или вот в Москве в 1880-е годы во время раздачи милостыни нищим случилась давка, в которой погибло около десятка человек.
Казалось бы, это должно было чему-то научить и местные власти, ответственные за массовые мероприятия, и самих людей?
* * *
Репортёр Владимир Гиляровский, оказавшийся в то утро на Ходынском поле, писал:
«Вдруг загудело. Сначала вдали, потом кругом меня. Сразу как-то… Визг, вопли, стоны. И все, кто мирно лежал и сидел на земле, испуганно вскочили на ноги и рванулись к противоположному краю рва, где над обрывом белели будки, крыши которых я только и видел за мельтешащимися головами.
В. А. Гиляровский. Фото: общественное достояниеЯ не бросился за народом, упирался и шёл прочь от будок, к стороне скачек, навстречу безумной толпе, хлынувшей за сорвавшимися с мест в стремлении за кружками. Толкотня, давка, вой.
Почти невозможно было держаться против толпы. А там, впереди, около будок, по ту сторону рва, вой ужаса: к глиняной вертикальной стене обрыва, выше роста человека, прижали тех, кто первый устремился к будкам. Прижали, а толпа сзади всё плотнее и плотнее набивала ров, который образовал сплошную спрессованную массу воющих людей. Кое-где выталкивали наверх детей, и они ползли по головам и плечам народа на простор. Остальные были неподвижны: колыхались все вместе, отдельных движений нет. Иного вдруг поднимет толпой, плечи видно, значит, ноги его на весу, не чуют земли… Вот она, смерть неминучая! И какая!
Ни ветерка. Над нами стоял полог зловонных испарений. Дышать нечем. Открываешь рот, пересохшие губы и язык ищут воздуха и влаги. Около нас мёртво-тихо. Все молчат, только или стонут, или что-то шепчут. Может быть, молитву, может быть, проклятие, а сзади, откуда я пришёл, непрерывный шум, вопли, ругань. Там, какая ни на есть, – всё-таки жизнь. Может быть, предсмертная борьба, а здесь – тихая, скверная смерть в беспомощности. Я старался повернуть назад, туда, где шум, но не мог, скованный толпой. Наконец повернулся. За мной возвышалось полотно той же самой дороги, и на нём кипела жизнь: снизу лезли на насыпь, стаскивали стоящих на ней, те падали на головы спаянных ниже, кусались, грызлись. Сверху снова падали, снова лезли, чтобы упасть; третий, четвёртый слой на голову стоящих…
Рассвело. Синие потные лица, глаза умирающие, открытые рты ловят воздух, вдали гул, а около нас ни звука. Стоящий возле меня, через одного, высокий благообразный старик уже давно не дышал: он задохся молча, умер без звука, и похолодевший труп его колыхался с нами. Рядом со мной кого-то рвало. Он не мог даже опустить головы.
Впереди что-то страшно загомонило, что-то затрещало. Я увидал только крыши будок, и вдруг одна куда-то исчезла, с другой запрыгали белые доски навеса. Страшный рёв вдали: “Дают!.. давай!.. дают!..” – и опять повторяется: “Ой, убили, ой, смерть пришла!..”
И ругань, неистовая ругань. Где-то почти рядом со мной глухо чмокнул револьверный выстрел, сейчас же другой, и ни звука, а нас всё давили. Я окончательно терял сознание и изнемогал от жажды.
Вдруг ветерок, слабый утренний ветерок смахнул туман и открыл синее небо. Я сразу ожил, почувствовал свою силу, но что я мог сделать, впаянный в толпу мёртвых и полуживых? Сзади себя я услышал ржание лошадей, ругань. Толпа двигалась и сжимала ещё больше. А сзади чувствовалась жизнь, по крайней мере ругань и крики. Я напрягал силы, пробирался назад, толпа редела, меня ругали, толкали…»
* * *
По официальным данным, на Ходынском поле (и вскоре после инцидента) погибло 1389 человек, ещё несколько сот получили увечья. По неофициальным данным, число погибших превысило 4000.
Жертва давки на Ходынском поле во время торжеств по случаю коронования Николая II. Фото: общественное достояниеГиляровский так описывал извлечение трупов:
«Ров, этот ужасный ров, эти страшные волчьи ямы полны трупами. Здесь главное место гибели. Многие из людей задохлись, ещё стоя в толпе, и упали уже мёртвыми под ноги бежавших сзади, другие погибли ещё с признаками жизни под ногами сотен людей, погибли раздавленными; были такие, которых душили в драке, около будочек, из-за узелков и кружек. Лежали передо мной женщины с вырванными косами, со скальпированной головой.
Многие сотни! А сколько ещё было таких, кто не в силах был идти и умер по пути домой. Ведь после трупы находили на полях, в лесах, около дорог, за двадцать пять вёрст от Москвы, а сколько умерло в больницах и дома! Погиб и мой извозчик Тихон, как я узнал уже после…
Глубокий колодец со времён выставки, забитый досками и засыпанный землёй. Ночью от тяжести народа доски провалились, колодец набился доверху рухнувшими туда людьми из сплошной толпы, и когда наполнился телами, на нём уже стояли люди. Стояли и умирали. Всего было вынуто из колодца двадцать семь трупов…»
* * *
В своём дневнике он записал: «До сих пор всё шло, слава Богу, как по маслу, а сегодня случился великий грех. Толпа, ночевавшая на Ходынском поле, в ожидании начала раздачи обеда и кружки, наперла на постройки, и тут произошла страшная давка, причём, ужасно прибавить, потоптано около 1300 человек!.. Отвратительное впечатление осталось от этого известия… Обедали у мама в 8 ч. Поехали на бал к Montebello. Было очень красиво устроено, но жара стояла невыносимая. После ужина уехали в 2 ч.».
Конечно, слабохарактерный Ники просто постеснялся возразить своему харизматичному дяде, который убедил его не портить праздник из-за трагедии. Дескать, это простым людям позволено выражать свои чувства, а монарх всегда должен быть выше эмоций. Тем более сейчас, когда на вас смотрят сотни дипломатов великих держав, оценивая каждый ваш шаг.
Именно сейчас важно показать твердость духа, что ничто и никогда не способно изменить ваших планов. Покажите это – и весь мир будет вас уважать, ибо уважают только силу. А для милосердия и соболезнований есть и другие пути.
Поэтому государь решил не прерывать коронационных торжеств ради траура по погибшим. Но он также повелел выдать по тысяче рублей на каждую осиротевшую семью, а расходы на похороны погибших принять на его счёт.
И в тот же день государь с супругой отправились на бал к французскому посланнику.
А еще через день на Ходынском поле при многочисленном стечении зрителей состоялся военный парад. Одновременно прошли и похороны погибших.
Вечером их императорские величества со всею августейшею фамилией и всем двором отбыли из Москвы – до завершения официальных сроков торжеств.
Быть твёрдым у нового государя явно не получилось.
* * *
Возможно, в совете царского дяди и было немало циничного жизненного опыта. Но только вот последнему русскому царю не дали забыть Ходынку – прежде всего те, кто разжигал революционные настроения.
Поэт Константин Бальмонт через несколько лет написал пророческое стихотворение «Наш царь»:
«Кто начал царствовать – Ходынкой,
Тот кончит – встав на эшафот».
Но поэт немного ошибся. Легко свалить всю ответственность на царя, прилепив к нему прозвище «Кровавый», но только вот всё происшедшее стало приговором системе управления на местном уровне с самого низа. Поэтому на эшафот встала вся страна.