Тамбовская война: «Антонова брать живым, его брата − как получится…»

Крестьянство отшатнулось от эсеро-бандитов и прокляло их как разбойников, братоубийц, виновных в мученической смерти невинных честных тружеников, женщин и малых детей. 

Сами эсеро-бандиты, видимо, ужаснулись наделанным ими жертвам и преступлениям перед трудовым народом. Многие из них явились с повинной головой Соввласти, в том числе многие главари, как, например, Эктов, Востриков, Ворожищев, Кулдошин, Канищев, Бармин, Поляков, Новгородов и многие др. Советская власть от лица трудового народа приняла раскаявшихся бандитов и, несмотря на всю тяжесть совершённых ими преступлений, даровала им жизнь. 

Но ещё бродят по полям и лесам последние бандитские шайки...  самые преступные подонки бандитизма, некоторые из них рассчитывают разбойничать до зимы, а к зиме обратиться к Советской власти с просьбой о милости, а другие настолько озверели, что потеряли всякие гражданские и человеческие свойства.

Полномочная комиссия ВЦИК, учитывая всё это, приказывает: 

1. Последним остаткам бандитских шаек сдаться не позже 5 октября. 

2. Эсеро-бандитов, которые явятся до 5 октября, судить по всей строгости революционных законов, но даровать жизнь и обеспечить возможность честной работой загладить преступление перед рабоче-крестьянским государством. 

3. Всех участников бандитских шаек, не явившихся до 5 октября, считать вне закона.

4. Особому отделу и губчека списки этих бандитов опубликовать, имущество конфисковать и передать в органы социального обеспечения для раздачи пострадавшим от бандитизма. 

5. Всем гражданам о лицах, объявленных вне закона, под страхом суровой личной ответственности за соучастие, немедленно доносить органам чрезвычайной комиссии, командованию, милиции и их местным агентам, при первой возможности задерживать на месте и препровождать в органы губчека и особого отдела. 

6. Губчека и особому отделу бандитов, объявленных вне закона, расстреливать безоговорочно. 

7. Всех укрывателей и соучастников бандитов судить так же, как и самих бандитов...». 

На практике этот указ означал начало новой волны террора против «укрывателей» и «соучастников», которыми чекисты объявляли всех жителей «бандитских» деревень.

* * *

В архивах сохранилось письмо-прошение наркому юстиции Курскому от заключённых Кожуховского лагеря, заложников Тамбовской ВЧК, датированное 14 сентября 1921 года: «Мы, крестьяне Тамбовского, Кирсановского и Козловского уездов Тамбовской губернии, арестованы в июне с.г. Вот уже четвёртый месяц как мы, старики, беременные женщины и малые дети, находимся в непривычно тяжёлых для нас условиях: голодаем, болеем, и среди детей были уже смертные случаи. За что мы арестованы, мы совершенно, как тёмные люди, не можем понять, так же не понятно для нас и то, что более здоровые члены наших и других семей находятся на свободе, а мы, больные старики, дети и их матери, находимся в лагерях. Теперь наступают холода, а у нас нет ни одежды, ни обуви, так как при аресте нам не дали возможности взять с собой что-либо, да мы, откровенно сознаёмся, как невиновные, думали, что наш арест будет очень непродолжителен, но оказалось наоборот, и причины такового нам до сих пор не выясняют – в чём есть наша вина, за что мы взяты, – в качестве ли заложников в связи с нашествием антоновских банд или же за других в чём-то виновных, вообще всё это мы понять не можем... 

Просим обратить внимание на нашу просьбу, – ускорить разбор нашего дела и освободить нас, отправить на родину...». 

Вместо ответа заложников из тамбовских концлагерей стали высылать в лагеря в другие губернии, и таких «ссыльных» насчитывалось более 70 тысяч человек, включая женщин, детей и стариков. Несчастных морили голодом в концлагерях, в том числе и под Москвой. Оборванные, исхудавшие дети лазили по помойкам в поисках хоть чего-нибудь съестного.

Старая революционерка Вера Фигнер, одна из председателей Московского комитета Красного Креста, в сентябре 1921 года писала в Ревтрибунал Республики, пытаясь заступиться за заложников:  

«В местах заключения г. Москвы содержится в настоящее время большое число крестьян Тамбовской губернии, высланных “тройкой” 4-го боевого участка в качестве заложников за родственников до ликвидации антоновских банд. Taк, в Ново-Песковском лагере содержится 56 человек, в Семёновском – 13, в Кожуховском – 295 чел., в том числе стариков свыше 60 лет – 29 чел., малолетних до 17 лет – чел. и между ними не достигших 10 лет от роду – 47 человек, а пятеро не достигли и одного года. Все эти люди прибыли в Москву в самом плачевном состоянии – оборванные, полуголые и голодные настолько, что маленькие дети роются в выгребных ямах, чтобы найти себе какой-нибудь кусочек, который можно было бы съесть…».

* * *

Ещё больше  народу было замучено в самом губернском центре – в Тамбове. 

В городе было открыто два больших концентрационных лагеря. Один был стационарный, по соседству со старой городской тюрьмой, другой – полевой – на противоположном берегу Цны, напротив Казанского монастыря, где в то время размещалась Тамбовская губернская ЧК. 

Вскоре второй полевой лагерь был переполнен настолько, что новоприбывшим заключённым было негде лечь спать. И чекистам пришлось открыть третий концлагерь в самой черте города, неподалеку от ГубЧК на Покровской площади – недалеко от зданий Тамбовской духовной семинарии.

Площадь просто обнесли колючей проволокой, на колокольне семинарии установили пулемёт, второй – на одной из двух церквей. А затем пригнали со всех уездов детей, женщин и стариков. 

В самих уездах царило нечто невообразимое. Произвол, который чинили чекисты по отношению к добровольно явившимся повстанцам, заставил даже руководителя особого отдела Кирсановской уездной политкомиссии 1-го боеучастка написать «телегу» в штаб армии о незаконных действиях ревкомов. 

«По полученным сведениям, поведение некоторых ревкомов в деле проведения кампании добровольной явки бандитов ниже всякой критики, – говорится в документе. – Ревкомы не только избивают и издеваются над добровольно явившимися, но даже расстреливают таковых, чем срывают всю политику добровольной явки и благодаря чему за последнее время приток добровольно являющихся совершенно прекратился, что является недопустимым и даже преступным, а посему особотделение просит в самом срочном порядке проинструктировать на селе все ревкомы и поставить таковых в известность, что за самовольный расстрел, избиение бандитов, кроме лица, допустившего подобное, ответственность целиком несёт председатель ревкома...» 

Реки пролитой крови заставили даже первого секретаря губкома РКП(б) Бориса Васильева заговорить о «перегибах» в расправах над антоновцами и о громадном количестве напрасных жертв: «Товарищи знают, как трудно было бороться, знают, что приходилось преодолевать чудовищное сопротивление крестьян, и, чтобы восстановить советский аппарат, приходилось прибегать к суровым репрессиям. Но многие, воспользовавшись тем, что идёт такая борьба, стали сводить личные счёты и заявлять на отдельных граждан, обвиняя их в бандитизме, подставляя ложных свидетелей, а оказалось, что он совершенно не бандит... Можно сказать, что больше половины – жертв напрасных». 

Но в том-то и дело, что это была сознательная политика властей: сдавшиеся повстанцы должны были ударным трудом в совхозах доказать лояльность большевикам, зная, что их близкие в это время томятся в концлагерях. Часто над заложниками специально издевались, чтобы воспитать в других людях страх перед властью.

* * *

Показателен пример антоновского адъютанта Ивана Старых и его брата Андрея. В 1921 году Ивану Старых, бывшему учителю из гимназии Кирсановского уезда, исполнилось всего 22 года. В протоколе допроса Иван указал, что сознательно вступил в банду в сентябре 1920 года «из-за деспотичного обращения власти с крестьянством». С начала восстания он был секретарём штаба Калугинского полка, с октября 1920 года – писарем Главоперштаба, а с апреля 1921 года – адъютантом самого Александра Антонова. 

После разгрома Главоперштаба он скрывался вместе с Антоновыми в Паревском лесу. С Антоновым у него были близкие отношения, а с Ишиным не ладил «из-за его кровожадности». Сдался потому, что «не мог дольше скрываться, и потому, что отношение Советской власти к добровольно явившимся изменилось». 

В октябре 1921 года Старых Иван Александрович был приговорён к двум годам работы в Архангельском концлагере. 

В Архангельск сослали и остальных видных антоновцев. Вскоре председателю Архангельской губернской ЧК Зиновию Кацнельсону пришла телеграмма из Москвы,  в которой «комсостав антоновских банд: Вострикова И.А., Кулдошина А.Б., Куксова С.М., Григорьевского Я.С., Старых И.А. и других, приговорённых официально к высылке в Архангельск, согласно постановлению Президиума ВЧК, предлагается расстрелять, по возможности соблюдая конспирацию». 

Трагическая участь постигла и его брата Андрея, и всех близких семьи Старых, замученных в концлагерях. 

Таким образом чекисты показывали лидерам сопротивления простую вещь: мало ли что вам там обещал Тухачевский или хоть сам Дзержинский! Сохранить жизнь себе и своим близким сдавшиеся повстанцы могли только в одном случае: если они не просто сложат оружие, но пойдут на полное и безоговорочное сотрудничество с чекистами – так, как поступил заместитель Антонова по Главоперштабу Павел Эктов, который заманил отряд Ивана Матюхина в ловушку. Или как Яков Васильевич Санфиров, бывший командир Особого полка, ставший убийцей братьев Антоновых.

* * *

Яков Санфиров и Антонов были одногодками – на момент начала восстания им исполнилось по 31 году. Более того, они были земляками: Яков Васильевич Санфиров родился в селе Калугино Кирсановского уезда 22 января 1889 года в семье отставного военного Василия Евдокимовича Санфирова и его жены Анны Михайловны. 

Но, в отличие от Антонова, Санфиров никогда не был идейным борцом. В годы Первой мировой войны он ушёл по призыву на фронт, служил старшим унтер-офицером. Революцию он встретил на юго-западном фронте, затем вернулся в родное село и стал работать в Калугинском волисполкоме. 

В повстанческую армию Антонова он пошёл неожиданно, оставив престарелую мать и беременную жену. 

Вот строки из стенограммы допроса Санфирова в ГубЧК: «В банду пошёл в августе 1920 года, а до этого работал в Калугинском волисполкоме. В августе к волисполкому со стороны Ново-Калугино подошла толпа крестьян с кольями, вилами и оружием. Я и некоторые другие крестьяне присоединились к ним по принуждению. 

Под руководством Токмакова пошли на Трескино, Паревку, Инжавино. Был бой. Спустя некоторое время стал формироваться Кирсановский полк под руководством Никиты Семёновича Глебова. 

Я в полк попал в качестве рядового и ездил в обозе до перевода в Особый полк.... 

В Особом полку я был помощником командира полка полтора месяца». 

Осиновый лес под Кирсановом. Фото: Кирсановский краеведческий музей

Затем прежнего командира перевели в Главоперштаб помощником командира армией, а Санфиров заступил на должность комполка. 

Конечно, в те годы многие пленные повстанцы говорили, что попали в банду по принуждению и ездили в обозе: это был единственный шанс сохранить жизнь и получить более лёгкое наказание. 

Да и сам Санфиров сдался в плен не совсем добровольно. Чекисты сообщили ему, что в концентрационном лагере в центре Тамбова находится его жена Мария и девятимесячная дочь Анна – живые (вернее, пока ещё живые). Чекисты предложили Якову пойти на сотрудничество, и он согласился. 

Это был ценный агент для ЧК, который знал высший командный состав восставших, структуру и численность их войск, места дислокации, схроны оружия, сочувствующих крестьян и так далее. После освобождения Санфиров несколько раз направлялся на розыск банд в Тамбовские леса, но главной вехой в его биографии является участие в облаве на братьев Антоновых.

* * *

Через заложников чекисты пытались давить и на самого Антонова – прежде всего через жену Софью Орлову-Боголюбскую. Уже после побега из концлагеря в Рассказово Софья Васильевна вместе со сводным братом – видным тамбовским эсером Александром Алексеевичем Боголюбским – была вновь арестована в Воронеже. Сестру и брата этапировали в концлагерь в центре Тамбова.

Вскоре чекистам удалось склонить Софью к сотрудничеству. В обмен на жизнь брата она написала мужу письмо с просьбой встретиться в Тамбове, в доме её матери на Красной улице. 

Но, видимо, она смогла каким-то тайным знаком подать мужу сигнал об опасности: на встречу с женой Александр Степанович так и не приехал. 

В итоге, как вспоминал начальник секретного отделения Тамбовской губЧК Сергей Полин, Софья Орлова-Боголюбская вместе с Александром Боголюбским были отправлены в Москву, в Бутырскую тюрьму. Судя по дальнейшим событиям, теперь уже чекистов больше интересовало сотрудничество с Боголюбским. И летом 1922 года в ходе судебного процесса над эсерами Боголюбский дал нужные чекистам показания по связям руководства ПСР с западными разведками и лидерами Тамбовского восстания. 

В 1922 году его с сестрой неожиданно освободили и отправили в Тамбов. Пострадала и старшая родная сестра Антонова – Валентина Степановна Иванченко. Она не имели никакого отношения к эсерам. Когда произошла революция, она воспитывала двух дочек – 13 и 11 лет. Но чекистов больше интересовал её муж: Яков Иванченко был начальником то одной, то другой железнодорожной станции Тамбовской губернии, а посему на Лубянке подозревали, что именно Иванченко был вдохновителем «рельсовой войны» против советской власти. В итоге супруги были арестованы, но Яков Иванченко был в конце концов отпущен, а Валентина погибла от голода в тамбовских лагерях.

* * *

Из-за охоты чекистов на родственников и друзей Антонов постарался уйти в самое глубокое подполье. Он внешне совершенно прекратил всякую борьбу. Не организовывал новых отрядов и не проводил никаких террористических актов и «экспроприаций». Никому не мстил – ни коммунистам, ни своим бывшим сподвижникам, добровольно или вынужденно переметнувшимся теперь на сторону противника и даже активно сотрудничающим с чекистами. Он просто выжидал нового удобного момента. 

Чекист Полин вспоминал: «Неудачный подход к делу и недостаточная ориентировка привели первоначальную работу по его поимке к тому, что Антонов окончательно „смылсяˮ с глаз ЧК и стал ещё осторожнее. Старый прожжённый авантюрист, находившийся большую часть своей жизни в подполье, был слишком хитёр, чтобы к нему „подъехать на козеˮ». 

Для поимки Антоновых чекистами был сформирован отряд, в который вошли несколько бывших антоновцев, семьи которых были в заложниках у чекистов. Присутствие в отряде таких бандагентов, хорошо знавших братьев Антоновых в лицо, было необходимо для успеха всей операции: ведь братья Антоновы больше не разъезжали на белых скакунах в белых парадных бурках в сопровождении сотни-другой охраны и внешне отличить неуловимого лидера восстания от обычного тамбовского крестьянина было совершенно невозможно. 

Ничего бы не дала и тотальная проверка документов: у половины крестьян Тамбовщины не было никаких документов вообще. 

Михаил Покалюхин. Фото: elibrary.tambovlib.ru

Итак, в отряд, которым непосредственно командовал чекист Михаил Покалюхин, вошли: начальник милиции 1-го (Уваровского) района Борисоглебского уезда Сергей Кунаков и оперативник Иосиф Беньковский; бывший командир Особого антоновского полка Яков Санфиров; бывший командир эскадрона Особого антоновского полка Пётр Юмашев; бывшие рядовые бойцы повстанческих полков Егор Зайцев, Алексей Куренков, Михаил Ярцев, Никита Хвостов и Ефим Ластовкин (причём последний, судя по воспоминаниям чекистов, пошёл в отряд добровольно – дескать, какие-то мятежники убили жену Ластовкина, а тот якобы поклялся убить самого Антонова в отместку за это).

* * *

Одновременно с поисками Антонова чекисты занимались уничтожением и его полевых командиров. 

Под угрозой расстрела родственников, взятых в заложники, сдался и Пётр Слюняев, бывший замкомандира отряда ЧОН, добровольно перешедший на сторону повстанцев. Он также стал бандагентом и даже вместе с чекистами участвовал в облавах на вышедшие из окружения отряды бывшего 14-го Хитровского полка Ивана Матюхина. 

Сам Иван Матюхин погиб в самом начале зимы 1921 года. Как вспоминал Дмитрий Смирнов в своих «Записках чекистов», один из его друзей – некто Василий Белугин – оказался агентом ГубЧК. 

«Чекист настолько вошёл в доверие к Матюхину, что тот, по совету Белугина, приказал расстрелять самых отъявленных головорезов, „дискредитировавших благородные идеи социалистов-революционеровˮ. К наступлению холодов, опять-таки по подсказке чекиста, многие бандиты разъехались по разным городам, чтобы переждать суровую зиму, и, конечно же, все до единого были арестованы там...» 

Но самого Матюхина арестовать не удалось – в ходе перестрелки с частями ЧОН он был смертельно ранен. 

Семён Шамов, скрывавшийся в Талермановском лесу, с наступлением зимы и вовсе распустил всех ещё остававшихся с ним партизан, поставив точку в существовании 6-го Савальского полка, последнего регулярного соединения Антоновской армии. Сам же скрывался до января 1922 года. 

Его выдали родственники из села Ржавец (ныне Терновский район Воронежской области), к которым Шамов обратился за помощью. Родственники приняли беглого командира повстанцев, а затем сообщили об этом властям. 

Воронежский ревтрибунал приговорил Шамова к расстрелу за бандитизм, однако за раскаяние и активное сотрудничество с властями расстрел был заменён десятью годами лишения свободы. 

Как сложилась дальнейшая судьба С.А. Шамова – выяснить не удалось. 

Единственный, кому удалось исчезнуть из поля зрения ЧК, – это командарм Иван Кузнецов. По слухам, ходившим на Тамбовщине, Иван Кузнецов подался за границу – к Борису Савинкову в Польшу.

* * *

На след братьев Антоновых чекисты напали лишь только в мае 1922 года: некий  Фирсов, бывший эсер и железнодорожник, донёс властям, что к нему обратилась с просьбой достать порошки хинина (дефицитное в то время лекарство) некая Софья Гавриловна Соловьёва, молодая учительница из села Нижний Шибряй Борисоглебского уезда. Учительница доверительно сообщила, что хинин нужен ей для страдающего приступами малярии Антонова, который прячется от властей в доме некой вдовы Натальи Катасоновой.

В тот же день в Нижний Шибряй выдвинулась карательная группа бандагентов во главе с Покалюхиным. Причём Александра Степановича предполагалось взять живым, а безотлучно находившегося при нём брата Дмитрия − «как получится». 

Чекист Полин вспоминал: «Выехали мы конспиративно. Между Тамбовом и Балашовом поезда не ходили вследствие ремонта ветки, и мы ехали под видом „господ из трестаˮ по направлению на Балашов. Село Уварово... Громадное село, чуть не семь верст в длину! Въехав в село, мы остановились перед первым же попавшимся на глаза кулацким домом и заявили, что едем в Балашов, но у нас сломалась машина, и её придётся чинить. Кроме того, не хватило бензина, а сзади идёт грузовик с бензином. 

Мне нужно было как можно скорее видеть тов. Покалюхина, но его не было. Отвязав велосипед, я поехал в центр села. Оттуда Шибряй − как на ладони. Внизу течёт река Ворона, а кругом леса, овраги, заросль. Так вот она, вотчина Антонова! Действительно, места такие, что можно полку целому спрятаться, и не скоро найдёшь... 

Сообщили, что Покалюхин приехал и находится в районе милиции. Вызываю его осторожно. Докладывает, как обстоит дело: двое наших живут в лесу на „бандитских началахˮ. 

Отряд отдельного железнодорожного Тамбовского батальона по борьбе с антоновщиной. Фото: Государственный центральный музей современной истории России

Днём были в Шибряе, назвавшись плотниками из голодных мест, ищущими работы, они великолепно осветили деревню и дома, где скрывается Антонов. 

Ночью пошёл с Покалюхиным в лес, чтобы поговорить со своими „бандитамиˮ. Шли долго, через реку, лесом. Лёгкий свист. Ответ из лесу. Выходит один, другой. Ложимся под кустами. Разговариваем шёпотом. 

Над рекой − туман. Редкие рыбаки перекликаются. 

Ребята всё ещё сомневаются, что Антонов здесь. Успокаиваю их. 

− Здесь, ребята! Вот, может быть, в двухстах шагах! 

Получили от Фирсова сведения, что Антонов с братом был ночью в доме Наталии Катасоновой и остался на день ждать следующей ночи, чтобы уйти в лес на кордон. 

Болеет малярией, которая одолевает своими приступами. Брат за ним ухаживает.

Затягивать дело было невозможно. Ждать случая взять Антонова живым было сопряжено с риском вовсе сорвать операцию: через день-два ему донесут, что в село приехал какой-то из ЧК. Тогда − поминай как звали Антонова − удерёт, да и моих ребят перестреляет врасплох, как цыплят. 

Сведения об Антоновых имелись точные: вооружены двумя маузерами − десятизарядными автоматическими, по два полных подсумка патронов к ним, два браунинга и один “наган”... 

На штурм дома Катасоновой пошли уже около восьми часов вечера, переодевшись под бригаду плотников-шабашников, с топорами и пилами, спрятав оружие в мешках». 

Полин вспоминал: «Покалюхин, Санфиров и Ластовкин вошли во двор и постучали в запертую дверь сеней − единственный вход в дом. На их стук сзади, из сарая, подошла сама Катасонова, которая на вопрос, кто находится у неё в доме, ответила, что никого там нет. 

Потом добавила: „Был какой-то тип из Тамбова, приезжал купить пшена и перед обедом уехалˮ. 

В это время дверь сеней приоткрылась, и в проёме мелькнул кто-то из Антоновых. 

В него тут же, без всякого предупреждения, выстрелил из браунинга Ластовкин. Не попал. 

Антонов метнулся обратно в дом, заперев дверь изнутри. Только после этого инцидента Катасонова призналась Покалюхину, что в доме находятся двое вооружённых неизвестных, именующих себя Степаном и Матвеем; они пришли к ней прошлой ночью на свидание с приезжим из Тамбова и с наступлением темноты должны уйти. 

На предложение Покалюхина передать своим „гостямˮ записку Катасонова ответила категорическим отказом − боюсь, мол, убьют. А на вопрос, как можно взять их без жертв, заявила: „Это сделать никак нельзя, и вас, бедняжки, они всех побьютˮ. 

В этот момент слева прогремело несколько выстрелов. Это два поста оцепления (бывшие антоновцы Ярцев и Зайцев) пресекли огнём попытку братьев Антоновых выскочить через окна северного торца. Перебегая по кругу от одного поста к другому, Покалюхин заметил, что из одного окна выстрелы раздаются чаще всего, и приказал бывшему командиру Особого антоновского полка Санфирову бросить туда гранату, которая, однако, угодила в оконную раму, отлетела назад и разорвалась на земле, едва не задев своими осколками бросавшего. Больше гранат ни у кого не было». 

Через полчаса перестрелки чекист Покалюхин приказал поджечь дом, чтобы выкурить Антонова с братом на улицу. 

Позже он вспоминал: «Соломенная крыша быстро занялась. Пожар в полном разгаре, обстрел идёт усиленным темпом. Антоновы нам не уступают и сыпят в нас из своих маузеров. Борьба продолжается уже с час. Жертв нет ни с чьей стороны. У избы загорается потолок... 

Чёрный густой дым клубком стелется на землю. Ну, думаю, воспользуется он густым соломенным дымом, выскочит − пропадёт как сквозь землю. Ведь в какие он только ни попадал ловушки и, как бес, уходил из них... 

И на сей раз Антонов решил перехитрить нас и уйти, но он ошибся в своих расчётах. Наученные горьким опытом в борьбе с ним, мы предусмотрели все возможные уловки. 

Обеспокоенный затяжкой борьбы, ибо время клонилось уже к закату, я как угорелый носился по постам своим, приказывая смотреть „в обаˮ. 

Вдруг замечаю − открылось быстро окно перед постом тов. Беньковского... Горящий потолок обваливается. Антоновы с дьявольской быстротой выскакивают в окно и нападают на посты Куренкова и Кунакова. 

Последний, оправдываясь порчей оружия, отходит. Мне всё видно с огорода, и я бросаюсь на помощь Куренкову через соседний двор. Выскакиваю на улицу и оказываюсь в тылу Антоновых, шагах в 8−11. 

Они стояли оба рядом и стреляли в лежащего Куренкова. 

Антоновы оборачиваются и с криком: „Вот он, бей его!ˮ – бросились за мной. В моём револьвере остается всего два патрона. Я вынужден тоже отходить и, уже „не сдерживая противникаˮ, несусь полным ходом к своим постам... 

Антоновы подались обратно во двор и другой стороной, через огород, к лесу...». 

Как писал тамбовский историк Владимир Самошкин, когда Антоновы выскочили из горящей избы, они бросились в соседний двор мельника Василия Иванова – главного укрывателя Антонова в Нижнем Шибряе. 

Когда они попытались было перемахнуть через забор на огород, то почти лицом к лицу столкнулись с Ластовкиным и Санфировым. И прежде чем Антоновы отпрянули обратно во двор, по ним было произведено порядка семи выстрелов: одна пуля попала Александру Степановичу в подбородок, другая угодила в Дмитрия». 

Раненые Антоновы с трудом перелезли через ограду двора мельника с другой стороны и по огороду медленно пошли к лесу – бежать раненый Дмитрий уже не мог. 

Александр Антонов в тюрьме. Фото: общественное достояние

Отстреливаться они тоже уже не могли – раненая правая рука Александра висела плетью, он не мог даже перезарядить своей «маузер». У самого леса они и погибли.

Бывший начальник секретного отдела Тамбовской ГубЧК Инговатов в своих воспоминаниях цитировал рапорт участников операции: «Яков Санфиров, находившийся в сухом колодце во время облавы на братьев Антоновых, подпустил их на близкое расстояние и уложил обоих с двух выстрелов». 

Почему Санфиров «забыл» приказ начальства взять Антонова живым, он так и не уточнил. Возможно, Санфиров просто выполнил приказ самого Антонова, не желавшего видеть себя на скамье подсудимых.

* * *

Любопытна дальнейшая судьба Якова Санфирова. За участие в поимке Антонова большевики вернули ему жену с маленькой дочкой. Все вместе они поселились в селе Калугино. 

Через десять лет у Санфировых было уже семеро детей. Правда, спокойной и счастливой жизни не получилось. 

В 1923 году Яков Санфиров – как и всякий «бывший» – был лишён избирательных прав и исключён из колхоза. 

В 1930 году у семьи был изъят дом, а хозяйство раскулачено. Однако семью Санфировых из Калугино не выселили – как всех остальных кулаков. Видимо, Санфиров напомнил местным чекистам про обещание не трогать семью. В итоге Яков с женой и семерыми ребятишками съехал в землянку. Но после коллективизации, кровавым катком прокатившейся по землям Центральной России, власти решили «зачистить» всех бывших антоновцев, причём даже тех, кто активно сотрудничал с советской властью. В лагеря загнали даже престарелого Ивана Кобзева из Пахотноугловской волости – участника пропагандистской встречи с Лениным. Цель Сталина была предельно проста: из народной памяти нужно было методично стереть любое напоминание о войне русских людей против большевиков. Как напоминание о самой возможности такой войны. 

Дошла очередь и до Санфирова. В мае 1932 года он был арестован по подозрению в подготовке диверсии на территории стройки Каширской ГЭС. Приговор – 3 года лишения свободы. 

Срок отбывал на станции Сосновец Мурманской железной дороги. После освобождения вернулся домой. И вновь арестован – по обвинению в организации террористической группировки. 

В период Большого террора он сгинул в лагерях.

* * *

Возможно, в тех же лагерях на лесоповале работал и бывший чекист Покалюхин, арестованный в 1938 году за «участие в антисоветской организации правых». Покалюхин выжил в лагерях, хотя сидел до самого 1955 года. Вернувшись домой, он первым стал публиковать воспоминания о подавлении Тамбовского восстания, в которых перечислил фамилии многих командиров антоновских полков. Наверное, просто затем, чтобы люди помнили, что воевал не только Антонов.