Существует странный парадокс: при всей живости интереса к СССР, болезненности и остроте воспоминаний и дискуссий хорошей аналитической литературы о том, что происходило в этой стране, совсем немного. Более того, лишь в последние годы стали выходить раз за разом серьёзные работы вроде «Секретарей» Олега Хлевнюка и Йорама Горлицкого, книги о Воркуте «От города ГУЛАГа к моногороду» Алана Баренберга и им подобных. В целом же рынок литературы по теме за тридцать лет забит манипулятивными пропагандистскими работами. Самым ярким проявлением основной тональности книжного дискурса об СССР можно назвать долгую эпическую борьбу между суворово-резунистами (от имени историка Виктора Суворова, на самом деле – Резуна, сторонника идеи о «превентивном ударе» СССР, запланированном Сталиным) и защитниками брежневской версии начала войны.
До сих пор люди спорят не о феномене Ленинградского дела, а о том, кто «хороший» в нём; о том, кто лучше: Сталин или Троцкий, Хрущёв или Брежнев, Тухачевский или Власов… Эмоциональность восприятия почти всегда застит глаза тем, кто берётся говорить о предмете. И, возможно, хорошим решением является просто попытка скрупулёзного изучения винтиков и шестерёнок советской системы, какое предпринято в книге Алексея Сафронова «Большая советская экономика». Автор с первых страниц обозначает, что симпатизирует левым, но его эмоциональный рассказ о путешествиях государственного планирования глубоко фундирован и аналитичен, а потому полон критики. Можно заключить, что «БСЭ» – первая полноценная обзорная книга, описывающая эволюцию советской экономики в целом.
В центре внимания здесь – подходы и концепции. Автор описывает, с какими установками большевики брали власть; как менялись их представления, их видение будущего от одного исторического вызова к другому. Как отражение этого концептуализирования он рассматривает эволюцию планирующих органов – от ВСНХ до Госплана. Это, по большому счёту, нерв книги; за ним стоит богатая и основательная (только литературы больше 400 единиц) фактура.
Обложка книги. Фото: IndividuumСреди фактов есть как известные, так и те, о которых мы мало что знаем. Например, парадоксально, но после захвата власти (телеграфов, телефонов и так далее) большевики не решались заходить в банки голой силой. Они увещевали банкиров начать работу, ходили с агитбеседами и оркестрами к ним в отделения, и только отчаявшись получить добровольную поддержку, начали национализацию.
Военный коммунизм Сафронов описывает как совокупность вынужденных мер, которые опирались не столько на идеологию, сколько на образовательный бэкграунд красных вождей и наработанную за годы войны систему экономической мобилизации. Почти всю войну большевики провели на царских запасах, часто оказываясь на грани: скажем, когда они забрали царские запасы чугуна на уральских заводах, у них самих оставалось его только 500 тысяч тонн (при выплавке в 1913 году 257 миллионов тонн).
После гражданской войны из-за череды крестьянских восстаний большевики немного «расслабились», продолжая активно спорить о путях будущего развития экономики страны. Признание неуспеха мировой революции было свойственно не всем, равно как и представление о решающей роли насилия в обеспечении экономического роста. «Опорным» стало понимание, сплотившее партию после 1925 года: при добровольной продаже зерна крестьянами средств на радикальное обновление экономики, на индустриализацию в сжатые сроки не хватит; возможности роста экономики очень ограничены. А если эти темпы ограничены и довольно медленны, возникает вопрос: зачем тогда делалась революция?
Невозможность ответить на него в парадигме НЭПа и сбавления накала насилия, по мнению Сафронова, и обратила симпатии массы партийцев к Сталину, предложившему подход людоедский, но ясно отвечающий на вопрос: зачем?
Экономической целью коллективизации в моменте было не столько обновление устоев сельской жизни, сколько приведение крестьянства под контроль властей и возможность концентрировать в короткое время большие запасы зерна для продажи за рубеж. По сравнению с этой возможностью даже продуктивность хозяйств меркла: в принципе, восстановить доколлективизационный уровень производства зерна в СССР не удалось вплоть до самой войны.
Плакат «На путях коллективизации». Фото: общественное достояниеЕщё один нюанс, отмечаемый Сафроновым: по мере усиления власти Сталина и радикализма экономической политики чахла и угасала экономическая дискуссия. Именно тогда, после разгрома и посадки генетиков, требовавших учёта наличных ресурсов при планировании, появилась крылатая фраза: «Лучше стоять за высокие темпы, чем сидеть за низкие».
Люди, оказавшиеся на неправильной стороне спора, быстро меняли место своего пребывания с дома на тюрьму, а остававшиеся экономисты мало-помалу уходили в отвлечённые области экономики, не требовавшие политизированной дискуссии. Позже, в 60-х, это сыграло свою злую, по мнению автора, роль.
Сафронов обращает внимание на особенность планирования, заложенную при раннем сталинизме. План «сверху» определялся скорее в общих чертах, при этом, согласно расчётам, он всегда был немного выше, чем предоставляемые для его достижения ресурсы. Соответственно, на местах людям приходилось уже самим придумывать, как эти планы выполнить при буквальном недостатке всего. В представлении большевистского руководства это должно было мотивировать людей на местах постоянно заниматься рационализацией. При этом желание большевиков задать высокие темпы приводило к тому, что перевыполнение планов порождало ещё более высокие плановые задания.
Большевиков подстёгивала перспектива близкой большой войны, частично поэтому они взялись за очень амбициозные проекты построения новых промышленных объектов в малоосвоенных землях. Это перекликается с исследованием проблемы построения новых городов, поднимаемой в книге «Советская ведомственность»: постфактум выяснялось, что стоимость создания городов вокруг, например, КМК оказывалась намного выше, чем стоимость создания заводов. Поскольку большевикам важнее была промышленность, они бросали жителей этих городов десятилетиями жить в бараках и землянках, что не избавляло власти от необходимости «лишних» огромных инвестиций в развитие городской инфраструктуры впоследствии.
В описании послевоенной советской экономики Сафронов обращает внимание на конфискационную составляющую денежной реформы 1947 года: обменять удавалось денег столько, сколько не выходило за определённые партией и правительством нормы сбережений рабочего человека, а именно – полугодовую зарплату. Дальше начинали работать конфискационные нормы: чем больше сумма вклада, тем больше процент изъятых денег.
Одну из своих ключевых драм советская экономика пережила при Хрущёве. Формулируя новое направление развития, он не мог опираться на развитые концепции, потому что замершая в начале 30-х дискуссия не стала «размораживаться»; потому коммунизм Хрущёва – это просто большая фондовооружённость производства и большее благосостояние простого человека.
Сафронов мельком приводит характерный факт: Хрущёв заморозил на двадцать лет выплаты по ранним советским облигациям. Так же, мимоходом, он отмечает, что при переходе колхозов в совхозы имущество, которое чуть раньше крестьяне «добровольно» принесли в колхоз, становилось государственным без выкупа.
Подробно рассматривая практику Совнархозов, автор при этом упускает, что сама кампания по переносу колхозов в совхозы была массовой; было сведено в примерно 3000 совхозов больше 15 000 колхозов, то есть не один миллион крестьян лишился имущества, которое раньше принадлежало им хотя бы номинально.
Никита Хрущев обсуждает с работниками сельского хозяйства проблемы животноводства. Фото: Павел Гапочка/РИА НовостиЭти практики дополнялись ещё и третьей составляющей «честного отъёма денег» у населения: к 1960 году государство закрывает промысловые кооперативы и направляет деньги, которые промысловики держали на счетах в госбанках, на нужды тяжёлой промышленности. Сафронов отмечает, что при ликвидации кооперативов для государства были снова важны вопросы не столько идеологические, сколько прагматические: а именно возможность взять в свои руки ресурсы, в том числе и трудовые.
Иными словами, в короткий период 1957–1960 годов проходит как минимум трёхслойная конфискационная кампания. Проходит она под лозунгами обновления, возвращения к ленинским заветам и призывами трудиться по-коммунистически. Напрашивается мысль: а что если это и сломало советского человека? Тройной грабёж на фоне усиленного пропагандистского воздействия отбивал руки даже тем, кто хотел бы верить в коммунизм.
Сафронов же обращает внимание на другое: на попытку создания совнархозов и ослабление мощи Госплана.
Хрущёв сознательно реформировал последний так, чтобы у него оставалось меньше полномочий и возможностей контролировать производство на местах. В то же время деловую самостоятельность приобретали совнархозы и обособленные экономические районы. Они довольно быстро окуклились и начали бороться друг с другом за влияние и возможность поддержки из бюджета, так что ещё самому Хрущёву пришлось замораживать эту реформу.
Это наблюдение сходится с описываемой в «Секретарях» Хлевнюка и Горлицкого политикой позднего Хрущёва, связанной с выправлением баланса развития сельского хозяйства и промышленности. В более чем половине регионов (за исключением пограничных, чувствительных республиканских и не имеющих ярко выраженного потенциала развития) вводились должности двух первых секретарей: сельскохозяйственного и промышленного. Также делилась и территория внутри этих регионов. Номенклатура довольно быстро среагировала на реформу. В «реформированных» регионах сложилась ясная иерархия: более солидный секретарь, руководивший более важной для региона отраслью экономики, оставался первым; другой секретарь был младшим, так что неформальные сети управления и координации не сильно поменялись, выдержав этот натиск.
Вкупе с опытом совнархозов это показывает, что к 60-м СССР имел плотную конфедерацию неформальных сетей поддержки, что во многом определяло пути развития экономики.
Дальше Сафронов описывает брежневское время, отмечая несколько моментов. Прежде всего косыгинскую реформу, призванную перевести экономику на хозрасчёт и довольно быстро свёрнутую.
Свернулась эта реформа частично благодаря нефтегазовой революции: в конце 60-х началось освоение месторождений Западной Сибири, и уже в 1970 году возникает плотное сырьевое сотрудничество СССР со странами Запада. Германия была готова инвестировать в прокладку газовых труб, Япония – в лесодобывающую промышленность. Сафронов концентрирует на этом внимание: получая хорошие деньги за сырьё, СССР был вынужден огромную их часть инвестировать в развитие добывающей инфраструктуры и всё плотнее связываться с иностранными фирмами. Иными словами, когда стало проходить сверхнапряжение начала и середины века, коммунистические руководители органично взяли курс на перевод советской экономики в положение ресурсного донора.
Вместе с этим усиливалась административная мощь отраслей и министерств. Представители отраслей заходили в ЦК и становились лоббистами; отрасли выцыганивали новые и новые вливания, обосновывая их необходимость экстенсивным ростом. Росло число новых строек, которые не заканчивались: создание новых строек позволяло получать новую и новую поддержку. Внезапно в этом месте мы видим параллель с наблюдениями Джерри Хафа в его классической книге «Советские префекты»: в регионах партийные руководители приветствовали стремление местной промышленности строиться и развиваться и поддерживали его по партийной линии. Иными словами, брежневский консенсус состоял в продолжении экстенсивного развития с опорой на становящиеся легитимными сырьевые деньги и усиливающееся сотрудничество с обречённым капитализмом.
В 70-х Госплан не вернул себе мощь, которая была у него в сталинские времена. Промышленные же боссы адаптировались к вызовам государства. Опыт научил их, что перевыполнение плана порождает повышение плановых заданий; поэтому директора старались быть скромными и ничего выдающегося не демонстрировать.
Согласно автору, кризис, из которого советская экономика уже не могла выйти, определялся закономерностями принятия решений, ведомственным эгоизмом отраслей и производств (который, правда, автором совершенно незаслуженно обозначается как эгоизм народа, якобы не научившегося работать по-коммунистически) и административной слабостью Госплана вкупе с технической невозможностью просчитывать всё более усложняющуюся экономику. В свою очередь, это порождало популярность идей вводить понемногу элементы рынка в экономическую жизнь страны.
Сафронов заканчивает повествование 1989 годом, когда советское руководство экономикой, да и государством, было практически уничтожено и планирование при массовом переходе предприятий в свободное экономическое плавание теряло свой смысл.
Мы же, сводя воедино тезисы из ряда упомянутых книг, анализирующих природу советской системы, можем зафиксировать, что в 70-х в СССР де-факто воцарился корпоративизм. Руководители на местах и в отраслях стали слишком сильными, чтобы ЦК мог ими управлять, и слишком эгоистичными, чтобы проявлять общегосударственную сознательность. Иными словами, советскую экономику похоронила родовая болезнь большевистского подхода к политическому строительству: ставя на насилие и идеологическую монополию, они потеряли способность воспроизводить разделяемый добровольно образ общего блага. Раз за разом грабя людей (последняя конфискационная реформа, также направленная на поддержание экономики, была проведена аж в 1991 году Павловым), большевики убивали веру в саму возможность существования этого общего блага.
Они оказались заложниками собственного насилия. Здесь продавить, чтобы взять власть, здесь продавить, чтобы взять хлеб и продать за валюту; ещё пару таких рывков – и… построим царство разума на земле? Ретроспективно, опираясь на работу Сафронова, мы обречены констатировать: насилие, обман и грабёж оказались главными, самыми ходовыми инструментами большевиков в осуществлении их утопии, совершенно закономерно породившей сеть олигархических элит там, где должны были вырасти коммунистические подвижники.