«Что такое “настроения”? Это почти как “мыслепреступление”...»
«По складу характера я всё же остаюсь учёным, историком и люблю это дело значительно больше, чем политику. В политике часто приходится иметь дело с людьми, начисто лишёнными каких-либо нравственных принципов и идеалов… У них нет совести, а с бессовестными людьми очень трудно разговаривать, приходится сильно нервничать, переживать. Но коль скоро на мою долю выпало такое испытание, я пока держусь. А так у меня мечта вернуться в свой родной институт», – говорил первый президент независимой Абхазии Владислав Ардзинба (1994–2005).
Политик из генерации Анатолия Собчака и Галины Старовойтовой, он подходил к вопросам государственного строительства как академический учёный и как настоящий интеллигент никогда не сливался со своим политическим статусом. Выдающийся востоковед, знаток хеттской культуры, доктор наук, в 90-х Ардзинба оставил кабинет директора Абхазского института языка, литературы и истории, чтобы спасать свой народ. Его книги о временах Троянской войны так и остались ненаписанными: вместо них он выиграл настоящую войну – войну Абхазии за независимость.
Владислав Ардзинба. Фото: Сергей Лидов/КоммерсантъВладислава, как его называют на родине, не стало в 2010 году. И, кажется, это та потеря, которую абхазский народ пока не смог не то что восполнить, но и вполне осознать. Историк и политолог Астамур Тания – один из тех, чья молодость прошла буквально бок о бок с отцом-основателем современной Абхазии. Долгие годы (1995–2005) Астамур был референтом и ближайшим помощником Ардзинбы, затем до смерти первого президента был его советником. В 2014–2016 годах Тания был главой Администрации президента. В отличие от своего выдающегося начальника и учителя, он совершил «обратный реверс»: ушёл из политики в науку и музееведение. Сегодня он руководит Абхазским музеем нумизматики и говорит, что в политику его «калачом не заманишь». Коллеги и знакомые характеризуют его как одного из ярчайших сухумских интеллектуалов, притом «сноба» и даже «циника». Однако на вопрос, кто сегодня даст объективную оценку положения дел в Абхазии, почти все мои собеседники, вне зависимости от принадлежности к политическому лагерю, говорят: «Спросите у Астамура».
В оценках он суров и резок, пожалуй, как никто из публичных абхазских спикеров. Наследие Владислава, полагает сам Тания, современная Абхазия в значительной степени попирает. «Основатель абхазского государства – Ардзинба, но архитектором его стал Анкваб» (Александр Анкваб – министр внутренних дел РА в 1992–1993 гг., премьер-министр в 2005–2010 гг. и 2020–2024 гг., третий президент РА (2011–2014 гг.)), – подчёркивает он. Трактовка Владислава как сугубо внутриабхазского лидера искажает историческую правду, считает Тания: «Владислав Ардзинба сформировался как интеллектуал в Москве. Если бы он формировался только в Абхазии, никакого Владислава Ардзинбы не было бы». Роль Ардзинбы в истории Абхазии, по его мнению, сопоставима с ролью Петра Великого в истории России, ведь обоим удалось вывести свою родину из состояния стагнации и самоизоляции за счёт проявленной воли и интеллектуального рывка и обеспечить своей стране то самое «все флаги в гости будут к нам»: «И тот и другой понимали, что иногда надо не пожалеть людей, чтобы чего-то добиться». «Он был идеалист в постановке целей и прагматик в их реализации. Он большие задачи ставил. Если бы его не было – не было бы здесь самостоятельного абхазского государства. Ну, так бывает в истории разных стран: и малых, и больших, – например в истории России таким был Пётр I, во Франции – Наполеон Бонапарт. Роли личности в истории никто не отменял», – рассказывает мой собеседник.
Астамур явно не пытается сглаживать углы. С уходом Ардзинбы страна, по его мнению, оказалась заложницей политических обстоятельств и собственных исторических фобий: боясь быть уничтоженными, абхазы стали в буквальном смысле слова закрываться от внешнего мира: «Из-за нашей малочисленности мы склонны к самоизоляции. Но на деле самоизоляция ведёт не к сохранению народа, а к деградации. Потому что нация существует и развивается благодаря синтезу передовых знаний. Для строительства нации нужны образованные люди и не только технократы, нужна творческая интеллигенция, которая посредством языка культуры и искусства создаёт у народа ощущение общности. Это то, что можно назвать точкой кристаллизации нации. Но сегодня такие люди мало востребованы в нашей политической системе. Интеллектуальная часть общества сегодня у нас на обочине». В результате, по сравнению со временем «золотого парламента», временем молодости Сергея Шамбы и Станислава Лакобы, абхазский политикум объективно деградировал, с грустью рассуждает Астамур: «Между политической элитой сегодняшнего дня и политической элитой 1990-х годов – огромная разница. Если тогда на депутата парламента смотрели как на человека, который будет лицом Абхазии во внешнем мире, то сейчас на него смотрят как на человека, который должен решать местечковые проблемы совершенно неполитического свойства. Площадку детскую построить, какие-то коммуникации и дороги пробить… Для этого совершенно необязательно быть образованным человеком, нужно быть просто шустрее».
По поводу трендов в абхазской политической и общественной жизни Астамур Тания откровенно признаётся: «Я не очень оптимистичен». «Сейчас мы в тупике. Никакого движения в плане идей». Абхазия, по его мнению, – «страна, у которой нет плана развития». «Мы ничего не предлагаем ни своему обществу, ни своим партнёрам. Просто говорим на что-то “нет”, на что-то “да”», – отмечал он не раз. Именно об это, по его мнению, каждый раз «спотыкается» российско-абхазский диалог, ведь когда в стране исчезает реальная политика, она становится потенциальным объектом для манипуляций извне.
Фото: Анатолий Жданов/КоммерсантъСлушая его, прихожу к страшному выводу: годы мира с их изнурительной блокадой и «полупризнанным» статусом оказались для абхазского национального проекта не менее травматичными, чем страшные годы войны, в которой абхазы вообще-то победили. «Импульс военной победы ослабевает, и это естественно. Импульс этот нужно было бы использовать для того, чтобы осуществить модернизацию общества во всех смыслах. Иначе это просто останется как часть национального мифа. Как у вас Куликовская битва», – говорит он ровным голосом историка. Абхазское общество как будто начало смиряться с жизнью в «серой зоне»: ему всё сложнее выстраивать контакты с внешним миром, включая Россию, замечает мой собеседник. «Людям комфортнее общаться со своими, с теми, кто с ними в одной системе ценностей. Здесь все друг друга знают. На русского, если он не местный, смотрят как на временный фактор: приехал-уехал». Изоляционизм абхазов становится одновременно способом самосохранения и угрозой независимости, отмечает Тания. Сегодняшняя установка абхазского мира на замыкание в самом себе, на отрыв в том числе от собственной диаспоры, не говоря уже о других кавказских народах, прямо противоречит тому опыту, который народ Абхазии приобрёл в годы перестройки и Отечественной войны 1992–1993 гг., когда вокруг Абхазии был сформирован настоящий интернационал. Получается, с исчезновением грузинского давления абхазская нация как будто «забыла» о том, как она ещё тридцать лет назад могла объединять народы в борьбе с фашизмом и во многом благодаря этому смогла победить: «Абхазское национальное движение конца 80-х – начала 90-х смогло объединить вокруг себя практически все национальные общины, во многом это стало возможным благодаря агрессивной националистической пропаганде и политике, которую осуществляли грузинские лидеры того периода. В абхазах представители разных народов увидели защиту от нарушения своих прав. Этот опыт нуждается в изучении прежде всего самими нами, чтобы использовать его в строительстве гражданской нации». На мой вопрос о том, почему проект Конфедерации народов Кавказа ушёл в небытие, ответ короткий: «Время Конфедерации ушло. Такие организации могли появляться на волне роста национального самосознания. Тогда многие считали, что им мешает империя и нужно объединяться, чтобы отстаивать свою инаковость, свою самость. Сейчас и исторический контекст изменился, и разочарований много, потому что многие проблемы, как оказалось, коренились не в Советском Союзе, а в нас самих».
Астамур явно не боится показаться неполиткорректным даже в таком болезненном вопросе, как грузино-абхазский конфликт. Последний сегодня заморожен, но так до конца и не осмыслен ни одной из сторон, отмечает Тания, что тоже тормозит развитие обеих стран: «Грузинская тема для нас сейчас находится не на первом, а на втором-третьем плане. Да и в Грузии, если честно, абхазская тема сейчас далеко не самая актуальная. Если бы абхазский вопрос был для них актуален, они бы хоть как-то занимались осмыслением проблемы в публичной сфере. Но его используют только в пропагандистских целях. Никто там всерьёз не хочет им заниматься, чтобы не рисковать своей карьерой. В Грузии, насколько я могу судить по контенту и комментариям в соцсетях, пропагандируется недружелюбное высокомерное отношение к абхазам, при этом груз ответственности за все поражения и неудачи возлагается на Россию, а Грузия представляется в качестве невинной жертвы. Это мешает грузинам разобраться в сути проблем и создаёт в обществе массу комплексов, препятствующих разрешению конфликта и движению вперёд».
Уроки истории не выучены: вопрос сохранения абхазского языка и формата его присутствия в местном образовании и в общественной жизни, с которого во многом и начался грузино-абхазский конфликт, современная Абхазия, несмотря на исход грузин, пока так и не смогла разрешить, полагает эксперт. Механически внедрять абхазский язык «сверху» и создавать, в частности, «полностью абхазоязычные школы», по аналогии с опытом татарских школ в российском Татарстане, в Абхазии бессмысленно, уверен он: «Мы должны строить общество, которое будет участвовать в международном разделении труда, и экономику, которая будет конкурентоспособной. Полный объём передовых научных знаний сегодня получить на абхазском языке невозможно. Важно найти разумный баланс, чтобы, с одной стороны, у жителей была возможность постижения мира и получения знаний на иностранных языках, а с другой, чтобы абхазский язык остался в актуальной общественной и культурной жизни». «Грузины в этом смысле молодцы, они сохранили язык. У них разбудишь ребёнка ночью – он по-грузински начнёт говорить. А у нас абхазский даже на улицах почти не звучит. Без языка не будет нации, зачем тогда нужно государство, которое не обеспечивает выживание нашего народа?» – отмечает Астамур, попутно – «лёгким движением руки» – ломая очередной шаблон «заингурцев» об «оголтелых абхазских националистах».
Беженцы из Абхазии в Батумском порту. Фото: Рухкян Давид/РИА НовостиПоиск в Абхазии антироссийских настроений мой собеседник считает откровенно спекулятивной темой: «”Антироссийские настроения” – очень странное выражение. Что такое «настроения»? Это почти как «мыслепреступление». Настроения сегодня одни, завтра другие. Важно же, на что они опираются, есть ли для них реальная экономическая и политическая база». «Так называемые антироссийские настроения – изобретение наших местных политиков, которые рассчитывали перетащить русский фактор со всеми его материально-техническими возможностями на свою сторону», – говорит он, ссылаясь, в частности, на известные спекуляции предыдущей абхазской власти на тему «закона об апартаментах» (подробнее см. в прошлогоднем материале «Стола»: «Прекрасная Абхазия будущего»). Кроме того, по его словам, под поиск антироссийских настроений в абхазском обществе может быть также закамуфлирована навязчивая риторика отдельных российских маргинальных публицистов о «губернизации Абхазии», которая вызывает крайне негативную реакцию у граждан страны. «В силу объективных причин антироссийская политика в Абхазии практически неосуществима. Но это не означает, что абхазы готовы поступиться своей государственностью, в этом нет никакого конфликта интересов России и Абхазии, если иметь в виду долгосрочную государственную политику, – подчёркивает Астамур. – У нас есть свои представления о том, что есть свобода. Нравится это кому-то или не нравится. У нас государство и начальство не сакрализированы, в отличие от России. У нас свой исторический опыт и своя модель выживания. У нас другая традиция. Мы привыкли многие вещи решать с помощью общественного договора. Если нас нагрузить всей этой бюрократией, которая есть в России, мы, наверное, задохнёмся. Мы понимаем, что мы протекторат, и знаем, что мы в этом заинтересованы, потому что мы можем пропасть. Но присоединение к России нам совершенно не нужно, потому что это кардинально изменит наш образ жизни. Может, кому-то он не нравится, но мы так живём, в соответствии со своими представлениями о хорошем и плохом. Вхождение в состав России мы будем рассматривать как понижение статуса и ограничение нашей свободы. Нам лучше быть протекторатом, чем регионом».
Российское экспертное сообщество не вполне понимает, что Абхазия – не Россия, аккуратно даёт понять мой собеседник: «Россия и Абхазия находятся на разных стадиях исторического развития, поэтому их нельзя мерить одним аршином». В своих оценках политического климата в республике россияне недооценивают такие факторы, как неформальное лидерство и роль традиционной абхазской религии в местном обществе, в результате чего они просто не понимают происходящего в Абхазии, отмечает Тания. «У нас всегда имело большое значение неформальное лидерство. Как и в любом обществе, в котором нет жёсткой властной вертикали. Например, Нестор Лакоба (один из ключевых апологетов независимой абхазской государственности в новейший период, первый Председатель Совета Народных Комиссаров ССР Абхазия в 1922–1936 гг. – Прим. авт.) был очень харизматичной фигурой. Он был ярко выраженный неформальный лидер, статус которого потом просто формализовали, – рассказывает он. – Киараз – это были абхазские партизаны, они состояли в основном из всадников абхазской сотни, воевавшей в Первую мировую войну. И он как-то смог завоевать их уважение, и он их повёл в святилище в Дыдрыпш, где они поклялись, что будут воевать за советскую власть в 1918 году. А в 1931 году, когда началась коллективизация, они решили воевать уже против советской власти, которая, на их взгляд, обманула абхазов, начав экспроприацию земли и имущества. Но они не могли воевать против советской власти, потому что у них была старая присяга на святилище. И первый акт, который они совершают, – это они идут в святилище, чтобы снять ту первую присягу. Чтобы получить право бороться с советской властью». Клятва на святилище – исключительная, но всё же не такая редкая для Абхазии история, рассказывает мой собеседник: «Предыдущий раз это происходило на моей памяти году в 12-м. Когда некоторых наших известных политических деятелей обвинили в коррупции. И они пошли приносить присягу, что они не коррупционеры. Считалось, что раз они пошли туда и поклялись – значит, они действительно не причастны к коррупции» (подробнее о роли традиционной обрядности в последней президентской кампании в Абхазии см. «Нужна ли Абхазии президентская клятва в святилище»).
Авторитет местных православных священников, в частности иерея Виссариона Аплиаа и архимандрита Дорофея (Дбара), не стоит оценивать как авторитет института Церкви, ведь, в отличие от России, в Абхазии «батюшка» не становится авторитетом по умолчанию: «Духовенство особой роли в этом плане у нас не играло никогда. Для этого у нас были другие институты, патриархальные. Медиаторами у нас всегда были местные неформальные авторитеты – опытные уважаемые люди. Другое дело, что и Дорофей, и Виссарион тоже наделены качествами неформальных лидеров. Они в этом смысле чем-то похожи» (подробнее о церковном конфликте в Абхазии см. «Православие с абхазским лицом»). «В абхазском церковном конфликте меня больше всего беспокоило, что в абхазскую политику впервые был привнесён клерикальный фактор, а это очень опасно. В какой-то момент все наши политические лидеры и партии должны были по этому поводу как-то отметиться и как-то позиционировать себя в церковном вопросе. К счастью, этот период в нашем обществе закончился, и это меня вдохновляет. Есть отдельные фанатики, но их очень мало, и они не влияют на общий климат», – рассказывает он.
Во время войны Абхазия поддержала местное православное духовенство из-за его патриотической позиции и потому, что тем самым республика опровергала штамп грузинской пропаганды о том, что «абхазские сепаратисты сражаются под мусульманским флагом» (подробнее см. в материале «Стола»: «Джаба Иоселиани – о Боге, патриархе Илии и войне»). «Отец Виссарион сыграл в нашей национальной борьбе очень большую роль. Потому что грузинская сторона пыталась нас представить чуть ли не исламскими фундаменталистами. А он своим личным присутствием на фронте продемонстрировал, что абхазы являются в том числе носителями древней христианской традиции. Он очень харизматичный и яркий человек, в тяжёлой ситуации это позволяло ему играть важную для нашего народа роль. Его очень ценил наш лидер Владислав Ардзинба», – терпеливо поясняет Астамур. В то же время сегодняшние призывы отдельных российских православных публицистов к РПЦ «срочно вмешаться» и «защитить каноническое православие в Абхазии» внутри страны вызывают в целом лишь иронию, ведь абхазский государственный проект – в том виде, в котором он был задуман Владиславом Ардзинбой и его сторонниками, – по определению светский: «Государство не должно даже символически поддерживать какую-либо религию, так как это может создать условия для разделения общества по религиозному признаку. Оно должно быть светским не только по Конституции, но и на деле соблюдать равноудалённость от всех конфессий. В Абхазии это несложно соблюдать, абхазское общество очень спокойно относится к любой религии. Я считаю, что государство должно способствовать распространению научного мировоззрения и критической мысли. Школа должна быть свободна от влияния религии. Мы же не можем преподавать в школе креационизм, например. Зрелый образованный человек сам разберётся, во что и как ему верить или не верить».
Отец Виссарион. Фото: Leonrid/Wikipedia«Мы со всеми находим общий язык, но не смешиваемся»
Повесть Фазиля Искандера «Созвездие Козлотура» начинается с того, что молодого абхазского журналиста увольняют из редакции «одной среднерусской молодёжной газеты» за чересчур иронические комментарии к стихам анонимного автора. Автором, как выяснилось, был редактор издания, но герой повести, по случайному стечению обстоятельств, об этом узнал слишком поздно. В своё оправдание герой подчёркивал, что стихи начальника «критиковал без всякого издевательства, хотя, возможно, и с некоторым оттенком московского снобизма, что, в общем, простительно для парня, только-только окончившего столичный вуз».
Похожую историю пережил в 2025 году Инал Хашиг – пожалуй, самый известный сегодня в России, самый весёлый и ироничный абхазский журналист, выпускник МГУ. 7 марта 2025 года он и его коллеги по цеху, Изида Чания и Низфа Аршба, были признаны иноагентами в РФ. Причины так и не были публично озвучены российскими органами власти. Друзья и коллеги Инала и осведомлённые абхазские общественники называют имя потенциального доносчика – молодого абхаза, часто посещающего московские высокие кабинеты, над которым Хашиг и его коллеги, вероятно, могли неаккуратно пошутить. Впрочем, строгих доказательств нет.
В первые месяцы в кофейнях Сухума к журналисту регулярно подходили люди – пожать руку и сфотографироваться «с первым нашим иноагентом».
Сам Инал Николаевич говорит, что так и не понял в полной мере, что произошло: «Это просто смешно, потому что я-то всегда был пророссийским». Союз журналистов Абхазии со своей стороны заявил, что Хашиг, «будучи гражданином Республики Абхазия, писал и выступал только по вопросам деятельности органов власти Абхазии», что «деятельность публичных органов власти России, а тем более её избирательная система никогда не находились в фокусе его внимания», а «российскую политику он рассматривал исключительно в аспекте абхазо-российских взаимоотношений».
При встрече я всё же с пристрастием «выпытываю» у коллеги о содержании его «антироссийских взглядов». В итоге вместо этого мы с Иналом, сидя на проспекте Леона, записываем развёрнутую инструкцию для российских политиков о том, как им выстраивать работу на «абхазском направлении», изложенную на неповторимом «абхазском русском».
Как и мои прежние собеседники, Инал охотно и внятно «переводит с русского на русский» и раскладывает по полочкам всё, что происходит в абхазской политике.
Инал Хашиг. Фото: Дмитрий Лебедев/Коммерсантъ«У каждого абхаза есть амбиции. Каждый абхаз в какой-то момент думал: ну, собственно, а почему бы и мне не стать президентом? Потому что нас мало, и каждый понимает, что по своим качествам он ничуть не хуже того, кто сейчас в президентском кресле. Столько в стране проблем, часто всё упирается во власть, и человек думает: а вот если бы я был во власти, я бы решил всё… Но это ненормально, конечно, когда такое количество людей хотят быть президентом!» – смеётся он (как мне рассказывали позже, «заказчик» иналова иноагентства действительно мечтает стать президентом Абхазии и считает себя политиком будущего; проверить, впрочем, эту информацию невозможно).
«Когда говорят про проблемы в российско-абхазских отношениях, почему-то подразумевают сразу какую-то враждебность с нашей стороны. Да нет у нас никакой враждебности. Просто нужно понимать, что есть какие-то флуктуации, на которые стоит обращать внимание. А то в итоге они начинают замечать проблему, только когда падает условный забор у здания администрации Бжании. И когда выясняется, что этот забор вообще-то некому было поддержать, и то, на что они так рассчитывали, не существует», – добродушно рассуждает Инал Хашиг, вспоминая прошлогодний государственный переворот в Абхазии. Тогда, явно неожиданно для части московских аналитиков, лишился власти предыдущий и якобы «самый-самый пророссийский», абхазский президент Аслан Бжания.
История с «антироссийскими настроениями» в Абхазии, по мнению журналиста, – это история о том, как одна из абхазских политических групп смогла ловко обмануть своих московских «кураторов»: «Сама по себе мысль о том, что можно раздувать тему с “антироссийскими силами” в Абхазии, возникла не в Москве, а здесь, у Аслана Бжании и Инала Ардзинбы. Они представили всё так, что при всей своей непопулярности в Абхазии оплот России здесь – это именно они. В обмен на это они предложили своим московским покровителям проводить здесь их коммерческие интересы. То есть такая торговля родиной, всё очень цинично. В этой парадигме и выстраивалась вся его политическая работа. До этого Москве было относительно всё равно, кто здесь президент. Она имела дело с каждой властью. У Суркова была задача окучить и раздробить всё наше политическое пространство и влиять на всех и каждого. Он стремился узнать, чем они дышат, и сделать их ручными. В какой-то степени ему это удалось, он создал некое управляемое ядро. А потом всё было упрощено. Одна сила теперь маркируется как “пророссийская”, вторая как “антироссийская”».
Главный тезис моего собеседника простой и сложный одновременно: абхазская политика, в отличие от северокавказской, не управляется деньгами и апеллирует к моральным принципам.
«Это всё невозможно изложить на бумаге. Это вещи, которые невозможно анализировать с точки зрения математики. В Абхазии играют роль такие составляющие, которые в Москве, наверное, ни для кого не являются аргументом: вопрос мотивации человека, вопрос правды», – говорит он и цитирует мне героя фильма «Брат». «Власть Бжании оказалась очень слабой, потому что за ней не было правды. Именно поэтому Бжания и его команда не были готовы биться и при минимальном давлении быстро отошли в сторону», – ясно и коротко объясняет Инал.
Нынешняя президентская команда, считает он, такого же свойства: «В Абхазии за свою правду надо драться. Но я не думаю, что в нынешней команде власти есть кто-то, кто готов это делать». Корень абхазского общественно-политического кризиса в том, что все абхазские политические группы сегодня имеют невысокий уровень доверия со стороны народа, из-за утраты ключевыми политиками моральных принципов: «Раньше была цель, и все мы работали на неё. А сейчас мы расслабились… Мы просто снимаем сливки с того пути, что прошли наши предшественники. Раньше каждый абхаз был готов последнюю рубашку с себя снять, чтобы помочь своему народу. А сейчас каждый норовит эту свою рубашку как-то монетизировать. Некоторые рубашки в итоге слишком дорогие оказываются, весь народ за них расплачивается…».
Тезис второй: Абхазией при всём желании невозможно управлять извне, особенно при помощи каких-либо «поводков».
Когда пророссийский президент становится слишком управляемым, он одновременно становится бесполезным для России, потому что теряет легитимность в Абхазии. Отсюда постоянные перевороты. Причём сформировало эту ситуацию, как ни парадоксально, именно старшее поколение политиков-ветеранов: «Поколение “золотого парламента” уже практически ушло или одной ногой на пенсии. Нынешнее поколение политиков – конформистское. Но создали его именно политики из окружения Анкваба и Шамбы. Они взрастили себе учеников, готовых смотреть им в рот. То есть управляемых. Но проблема в том, что в итоге их самих отставили от управления своими учениками. Анкваб выстраивал свою власть как систему оловянных солдатиков, которые исполняли бы его волю. Вроде как они красивенькие, чистенькие, аккуратненькие… Говорят правильные вещи. И они сегодня стали де-факто нашей политической элитой. Но ущербность этой системы уже стала очевидной. Тот же Анкваб считал, что он имеет безоговорочный контроль над ними. Но он не учёл того факта, что оловянные солдатики всегда слушаются хозяина. Потому что если человек – оловянный солдатик, то он не может сопротивляться. Он просто переключается на нового начальника. Поэтому его хозяин теперь Сергей Владиленович. И ни с какими абхазами он больше не консультируется. То есть нас опять ждёт кризис. Потому что Кириенко (С.В. Кириенко – зам. главы АП РФ, т. н. «куратор» абхазского направления российской внешней политики. – Прим. авт.) – талантливый человек, но он всё равно не сможет понять тех нюансов, которые здесь есть. Абхазская власть за последнее время стала более удобной для Москвы. То есть это уже режим “чего изволите”. Утрата какого-то внутреннего стержня с каждым новым президентом всё больше чувствуется».
Сторонники оппозиции снимают сломанный ранее железный забор у здания Парламента Абхазии, 2024г. Фото: Анатолий Жданов/КоммерсантъНынешняя власть, по словам Инала, – результат внутриабхазского компромисса прежде всего, однако она уже показала свою неустойчивость: «Общество стало очень разрозненным. Фигура Бадры Гунбы стала результатом сложного компромисса. Пришлось стыковать разнонаправленные интересы очень большого количества групп. Просто так карты легли. Он был невредный, незапачканный, у него не было отрицательного рейтинга… Если бы общество тогда не договорилось, обстановка сейчас была бы гораздо хуже. Но проблема в том, что нужно всё-таки собственный голос иметь, чтобы под контролем ситуацию держать, а не просто текст по бумажке, что называется, с помощью суфлёра зачитывать… Нужно быть более живым, уметь реагировать адекватно. Понятно, что Москва хочет сделать абхазского президента абсолютно податливым, контролируемым. Но проблема в том, что если он станет слишком управляемым извне, то в Абхазии от утратит легитимность в глазах общества, и тогда для Москвы он тоже станет бесполезным. Когда власть у нас становится бесхребетной, она автоматически становится слишком уязвимой. В Абхазии очень маленькое общество, здесь невозможно утаить правду. В России огромная территория, очень большое население, и если уже человек поставлен во власть, то большинство граждан с этим молча согласится. А здесь так не получится, здесь, как бы ни работала пропагандистская машина, но больше года-двух человек без общественной поддержки не протянет. Терпение общества связано просто с тем, что у нас считается, что нельзя драться без повода. То есть нужно какое-то обоснование, какая-то зацепка. Бжания, например, дал повод этим законом об апартаментах. Пока Бадре нечего предъявить: нельзя сказать, что он делает что-то не то. И по крайней мере он не выглядит продавцом страны, как Бжания».
Тезис третий: абхазское общество имеет иммунитет к внешним воздействиям и умеет избегать не только прямого конфликта, но и излишней коммуникации.
«У нас исторический опыт параллельного сосуществования с любой империей. Мы со всеми находим общий язык, но не смешиваемся. Как масло с водой. Мы привыкли к этому. Есть такое представление, что, если начать активно сопротивляться, то только хуже будет. Так что лучше согласиться на сосуществование. Потому что всё временно, лучше перетерпеть, и как-то всё само собой рассосётся».
Тезис четвёртый: задевая интересы одного члена общества, вы автоматически затрагиваете интересы всего общества. Потому что абхазское общество – единое.
«В отличие от Северного Кавказа, у нас нет чётко очерченных кланов, тейпов. У нас общество единое. Кроме фамильных родовых связей есть соседские. Поэтому нет разделения на “нашу банду” и “вашу банду”. У нас всё перемешано. Связи не только горизонтальные, но и вертикальные, и… по диагонали! У абхазов есть возрастная субординация, но также по положению в семье… Для родственников моей матери, например, я племянник. Даже если родственнику матери 20 лет, а мне 50, – он всё равно старше меня по статусу. И он считается мой дядя. У меня сейчас маленькие дети, двойняшки, им три с половиной. А у моей сестры взрослый сын. Но он моих детей называет «дядя» и «тётя». Это, конечно, такая шутка. Но это так. Цивилизация на нас, конечно, действует. И всего этого становится всё меньше…». При этом множественные родственные связи — один из важных регуляторов нравственного климата в обществе: «Все люди какими-то узами связаны между собой, даже если это седьмая вода на киселе. Все друг другу родня. И всегда есть попытка поискать общих родственников. Русскому в голову не придёт сесть рядом с незнакомцем за столик в кафе и начать искать общих родственников, а у нас это обычное дело. И всегда, даже если ты раньше человека вообще не знал, какие-то общие родственники находятся! И это всегда признак доверия. Чтобы установить контакт на свадьбе, на поминках начинают выяснять общие связи. И это работает. И это программирует людей на приличное поведение. В том числе в плане алкоголя. Считается, что при родственниках нужно всегда себя особенно прилично, более собранно вести. Поэтому люди априори следят за собой. Каждый старается не перебрать, не уронить себя. Считается, что если человек, например, подрался, то он уронил авторитет своих родственников, которые со всем этим связаны, которые были в этой ситуации упомянуты…»
Тезис пятый: абхазская власть всегда должна находиться для своих граждан «на расстоянии вытянутой руки» и поддерживать контакт со всеми общественными группами.
«У нас исторически дистанция между сословиями была очень маленькой. Поэтому, в отличие от той же России, вероятность прийти во власть для каждого человека – довольно велика. И здесь совершенно другие механизмы в политике работают. Как бы ты ни закрывался от народа, – как Бжания, например, закрывался при помощи забора, – всё равно люди тебя достанут. Если ты не идёшь на контакт, не следишь за общественными настроениями и становишься информационным заложником своего ближайшего окружения, – ты рано или поздно теряешь контроль за ситуацией из-за неадекватной информации, и теряешь власть. Я помню, как в 2014 году, когда был очередной переворот и свергали Анкваба, у меня как раз умер отец... Переворот был 27 мая, а отца хоронили 26-го. Анкваб приехал 25-го вечером, постоял, посочувствовал, и я ему говорю, Александр Золотинскович, там у тебя митинг намечается, проблемы могут быть, что здесь стоять, поезжай, разбирайся… А он: да что там, человек двести соберётся… То есть ему в тот момент казалось, что это несерьёзно, что ему ничего не угрожает. И это при том, что из всех наших последних президентов он был самый вдумчивый… Но даже у него был «сбит прицел»… То есть он не был в полной мере информирован, чтобы адекватно оценивать положение. В Абхазии ты всегда должен держать нос по ветру, общаться, контактировать с разными группами, чтобы понимать, что происходит».
Сторонники оппозиции штурмуют здание администрации президента Абхазии Александра Анкваба в Сухуми. Фото: Давид Авидзба/РИА НовостиТезис шестой: абхазское общество осознаёт проблему своей «самоизоляции», но пока объективно не готово что-либо менять.
«Есть некая местечковость… Мы замкнуты на абхазскую повестку. И даже об абхазской проблеме говорит только оппозиция… Ресурс очень небольшой, и политический, и журналистский. С другой стороны, все привыкли так жить. Мы остались одни. Все друг другу родственники, все друг другу друзья. Нам проще на улице договариваться между собой, чем в зале суда. Конечно, у этого есть издержки. Например, недавно парень пьяный летел по встречной против движения, и сбил на перекрёстке девушку… Но он денег заплатил, ущерб возместил, пострадавшая сторона примирилась с ним и суд отменил постановление… И всем это удобно. А то, что этот человек сейчас на свободу выйдет, снова выпьет, за руль сядет и ещё кого-то собьёт – это уже дело другое… Интуитивно мы понимаем, что что-то не так в нашем государстве, но пока всех устраивает этот механизм существования».
Тезис седьмой: вопрос третьей политической силы в Абхазии назрел, но взяться ей пока неоткуда.
«У нас есть две политические силы, которые периодически друг друга сменяют (т. н. «последователи Ардзинба» и «последователи Анкваба». – Прим. авт.) но внутри обеих сил есть несколько групп, и те группы, которые маневрируют, то есть при определёных условиях могут сменить свои ориентиры. Поэтому выбор кандидатуры президента в Абхазии это всегда своеобразный «конклав», как в фильме Бергера… И на этом конклаве побеждает, как правило, не самый харизматичный лидер. В этот раз последнее слово было за Москвой. Но в целом эта система из двух политических групп устарела. Людям она объективно надоела. И доверие граждан к политическому классу в целом сегодня на достаточно низком уровне. Ни одна политическая сила не может похвастаться уровнем доверия выше 20 процентов. Ни у одного из наших кандидатов в президенты за последние годы не было не только экономической программы, но и вообще программы». На вопрос «почему», мой собеседник отвечает с печалью в голосе: «Не востребовано… Да и нет интеллектуальных ресурсов». «Наша проблема – мы слишком ударились в форму, забыв о содержании. Наша политика стала слишком опереточной. У нас отношение к политику сегодня – на уровне площадной демократии. Люди оценивают эмоционально, оценивают только лицо».
Несмотря на откровенно неприятную ситуацию с «иноагентством», мой собеседник, как и герой Искандера, не теряет чувства юмора и говорит, что понимает московских «технологов» и «кураторов», которым нравится «работать» у него на родине: «Ощущение такое, что у Москвы никакой политики в отношении Абхазии нет, хотя хаос – тоже политика. Просто есть бюджеты и отчёты как некая параллельная реальность. Не исключаю что просто российским политтехнологам здесь нравится – солнце, море, всё хорошо, почему бы не пожить и не поработать?… Нужно же доказать, что здесь есть фронт работ. Потому что если они честно скажут начальству, что здесь никаких антироссийских настроений нет, им скажут: всё, ваша командировка заканчивается. Поэтому они накручивают, накручивают… Если почитать их анонимные телеграм-каналы, кажется, здесь столько антироссийских сил, ну столько! Просто линия фронта Запада и России здесь у нас проходит!»
Как можно из друга сделать «ещё большего друга»?
«Навешивание ярлыков на своих соотечественников – это попытка части нашей элиты удержать свою власть в стране и продвинуть собственные политические и бизнес-проекты. Это не реальное отображение политической ситуации в стране. У меня нет претензий по этому вопросу к российской стороне. У меня есть претензии только к нашей власти», – подтверждает слова Инала Хашига мой последний собеседник – ветеран Отечественной войны народа Абхазии, член высшего совета ветеранской общественной организации «Аруаа» предприниматель Ахра Бжания.
Тот самый человек, о которых Сергей Шамба говорит: «Абхазы – прямые, как дуло винтовки».
Свою активную общественную деятельность, в нагрузку к основной работе в сфере IT, Ахра Юрьевич объясняет коротко: «В Абхазии это – условие выживания».
Анонимные телеграм-каналы описывают его как якобы «абхазского националиста» и едва ли не лидера местных «антироссийских сил». Наше интервью Ахра Юрьевич при этом сам начинает с разговора о русско-абхазской дружбе: «Здесь всегда очень доброжелательно людей из России принимали. Моя бабка двух детей воспитывала с Поволжья, мальчика и девочку… Вырастила, женила и выдала замуж… Тогда детей голодающих сюда пароходами свозили, они по улицам ходили, абхазцы их просто подхватывали и разбирали по домам… Поэтому нас очень многое связывает. Чтобы это разрушить, надо очень сильно постараться. Но, главное, зачем это разрушать?! Зачем сейчас нашу молодёжь на границе останавливают и требуют, покажите ваши телефоны, с кем вы там переписываетесь? Зачем? Мы же друзья. Это же унизительно. У нас так не принято. Я никогда у своей дочки не спрашиваю, кто у тебя там в телефоне»...
«Российской стороне стоит быть более восприимчивой к тем сигналам, которые отсюда идут. Не от власти, – понятно, что она всегда будет говорить вам «да-да-да». А от общества. Нужно прислушиваться к этим сигналам, потому что они выражают реальное народное мнение. Я вас уверяю, что государственные интересы Российской Федерации в таком случае будут реализованы гораздо лучше, – говорит он. – Нельзя предъявлять счета друзьям, и меряться: мы для вас то сделали, а мы для вас это. Когда такое начинается, вашей дружбе конец приходит. Мы никогда не обвиняли Россию в том, что мы пережили за период блокады. Мы понимаем, это была геополитика. Мы ни слова на эту тему не говорим. Более того, я считаю, что мы тогда, несмотря ни на что, важную функцию для Российской Федерации выполнили. Потому что если бы здесь сейчас была Грузия, то у России было бы гораздо больше проблем, чем сейчас. США ведь Израилю помогают не просто так, не за красивые глаза, а потому, что Израиль представляет их глобальные интересы в ближневосточном регионе. Я так считаю, что и Абхазия представляет интересы России в кавказском регионе, разве не так?»
По словам Ахры Юрьевича, недавняя история с изгнанием из Абхазии российских политтехнологов – не должна повториться, так как граждане республики воспринимают подобные вещи как прямое наступление на свою государственность: «Когда вы вмешиваетесь в процесс выборов в Абхазии, это здесь воспринимается здесь как угроза нашему суверенитету, понимаете? Вплоть до того, что многие не считают эти выборы вообще легитимными. Зачем это делать? Абхазия – и так максимально дружественная по отношению к России страна. Сделать её более дружественной невозможно, если только не включить её в состав Российской Федерации. Какая степень дружественности ещё может быть? Нет же более лояльных стран. Но зато критические настроения в отношении российских чиновников, пытающихся здесь вести свою игру, нарастают. Я не понимаю смысла в такой политике. Как можно из друга сделать ещё большего друга? Зачем своими руками портить то, что с такими трудами выстроили наши предшественники? У абхазов считается, что лучший способ не поссориться со своим братом – это не лезть в дела своего брата. Самая лучшая помощь – это призвать обе стороны к взаимному уважению. Лучших друзей, чем абхазы, если к ним относиться с уважением, нету. Политику взаимоотношений здесь нужно проводить очень бережно, взвешенно и уважительно. Но если начать давить, мы будем сопротивляться. Мы слишком долго шли к нашей независимости, чтобы от неё отказаться. Для нас важно, чтобы наши соседи осознавали наши границы. Тогда мы будем дружить, ходить друг к другу в гости и будем хорошими соседями. Если граница размывается, то отношения портятся. Мы хотим дружить, да, но мы хотим быть самостоятельными».
Фото: Томас Тхайцук/Sputnik/РИА НовостиСурковская практика по провоцированию «управляемых конфликтов» на Южном Кавказе – обыкновенная пошлость, понимаю я, слушая моего собеседника: «Вообще абхазы – очень хорошие друзья. Я не помню, чтобы мы за нашу послевоенную историю кого-то сильно подвели. Где ещё на постсоветском пространстве у Российской Федерации есть такие дружеские, добрососедские отношения. Где даже речи не идёт о преследовании русского языка, русской культуры. Мне кажется, этой ситуацией нужно дорожить с обеих сторон».
На мой вопрос о том, почему о недовольстве абхазцев деятельностью российских политтехнологов ни одна из местных политических сил не говорит прямо, он отвечает: «У абхазов есть за что быть благодарными России и русскому народу. Отсюда такая наша толерантность и нежелание прямо что-то говорить. Когда в 2008 году нас Россия признала, тут такое началось. Такое бывает только в День Победы. Мы с благодарностью относимся. И мы никогда этого не забудем. Все сложности внешнеполитические вряд ли смогут сковырнуть наше доброе отношение к России и к русским. Но всему конец приходит, понимаете. Если на раз-два-три-четыре ваши интересы не учитывают, на вас давят – рано или поздно это выливается в открытое недовольство. Я просто не понимаю, зачем это делать. Какая цель?!».
Призрак «губернизации», витающий над Абхазией, он считает не такой уж пустой болтовнёй: «То, что идея какого-то союзного государства, какого-то варианта СССР 2:0, с участием России и Абхазии, сегодня продвигается, мы здесь чувствуем. Но то, что эта идея не найдёт одобрения у большинства населения нашей страны, – это однозначно». На мой вопрос о том, правда ли, что российское давление в Абхазии ощущается как сопоставимое с грузинским, он отвечает категорически: «Нет. Грузинский и русский фактор я не могу сопоставить. Тогда запрещался абхазский язык, закрывались абхазские школы, репрессировалась интеллигенция… Со стороны России давление более мягкое – нам просто объясняют, что жизнь в общем государстве будет для нас более выгодной. Но это тоже воспринимается нами как покушение на наш выбор. Мы несколько раз в нашей истории очень больно обожглись, и хотим наш статус кво сохранить».
«Идея государственного суверенитета родилась у нас не вчера, и не после грузино-абхазской войны, – терпеливо объясняет Ахра Юрьевич. – Несмотря на то, что абхазов очень мало, глубокое убеждение в том, что мы имеем право на эту землю, у нас существует. Наши интересы очень просты. Мы хотим жить в собственном государстве, свободном и независимом. И чувствовать себя хозяевами на своей земле. И традиция сопротивления внешнему давлению у нас очень прочная. Активная гражданская позиция передаётся у нас из поколения в поколения, и она характерна для подавляющего большинства населения Абхазии, – объясняет он. – Я наблюдаю за нашей молодёжью. Стоит чуть-чуть наступить на их национальное чувство, на их отношение к абхазской государственности – сразу они очень остро реагируют. Хотя, как в любом обществе, разные люди есть… Но в целом, вопросы свободы для них на первом месте, вопросы конъюнктуры — на втором плане. Самое главное, что молодёжь, которая получила образование в России, возвращается в Абхазию и пытается здесь свои знания применить. Пытается улучшить жизнь на родине. Это то, что больше всего меня радует. Я всё чаще слышу от наших предпринимателей молодых: «Я хочу построить так, чтобы было красиво». То есть,он мог бы потратить и меньше, чтобы на этом зарабатывать. Но он хочет делать так, чтобы было лучше для страны».
Лучшее, что может сделать Россия сегодня – это поддержать молодое абхазское государство, а не мешать его развитию, говорит Ахра Юрьевич: «Понимаете, всё же с нуля делается в нашем государственном строительстве. Если бы мы заранее знали, чем всё это будет оборачиваться, наверное, соломки бы подстелили… У нас проблемы с электричеством и с другими вещами, потому что мы сами так управляем нашей страной. Но мы хотим это исправить. Для этого существует политический процесс».
Прошу своего собеседника прокомментировать интервью Кириенко Руслану Хашиг, которое шокировало лично меня. Спрашиваю, как журналисты смогли это выдержать. Почему ничего не сказали. Ответ сдержанный: «Понимаете, Руслан – он абхазец. Он такой человек, что он воспитан как абхазец. Он интеллигент, он вежливый, он никогда не будет перебивать высокого гостя. Ему всегда важно своим поведением преподнести урок своим зрителям. В этом плане я Руслана поддерживаю как профессионала».
Касательно деятельности российского «куратора», рекомендации Ахры Юрьевича простые и понятные: «Я допускаю, что он искренне желает добра Абхазии, что он испытывает определённую ностальгию (Сергей Кириенко провёл детство в Абхазии. – Прим. авт.). Но я предпочёл бы, чтобы отношения между нашими странами строились так, как принято в международном праве. «Куратор» – это неприемлемое слово, оскорбительное. Наверное, российская политическая культура предполагает это. Но это ошибочная тактика. Это попахивает «генерал-губернаторством», которого Абхазия принять не сможет. Я не понимаю, почему наши власти российским чиновникам об этом не говорят. Мы же делегировали им эти полномочия, они должны от лица нашего народа вывести отношения с Россией на определённый уровень».
«Рисков много, угроз тоже, но как-нибудь, думаю, мы справимся», – говорят мои абхазские друзья.
«Абхазы – прямые, как дуло винтовки», – повторяю про себя.
Продолжение следует