Очевидная старшему поколению провокативность названия этой заметки отсылает к статье В.И. Ленина «Лев Толстой как зеркало русской революции», написанной в 1906 году ещё при жизни гениального Льва и неизменно сопровождавшей изучения творчества писателя в советской школе. Однако сама мысль о том, что Толстой со своей сверхчувственной интуицией жизни, со своим «умом сердца» мог быть зеркалом чего-то важного в русской культуре и жизни, не кажется современным читателям и исследователям абсурдной.
На «Русских беседах» в Петербурге мы обсудили, какие черты духовных поисков Толстого отражают именно русскую религиозность. Философы, филологи и богословы очень внимательно слушали друг друга, а главное – старались выслушать и услышать самого Льва Николаевича, не спешить анафематствовать «заблудшую овцу», отбившуюся от Православной церкви, но различить его публицистические высказывания, сложную религиозно-философскую мысль и живое ищущее сердце.
Богоискательство
Лев Толстой – дитя религиозного кризиса эпохи 50–60-х годов XIX века. В эти годы «сооруженье веры» незаметно рушилось в душах многих образованных русских людей, начитавшихся французских просветителей. Свою «Исповедь» (1879–1882) Толстой начинает с однозначной констатации: «Я был крещён и воспитан в православной христианской вере. Меня учили ей и с детства, и во всё время моего отрочества и юности. Но когда я 18-ти лет вышел со второго курса университета, я не верил уже ни во что из того, чему меня учили». Жизнь Толстого сложилась более чем благополучно: материальный достаток, любящая и любимая семья, огромная писательская слава, сознание нужности своего писательского дела… И в 45-летнем возрасте страшная внутренняя пустота, отчаяние, толкавшее к самоубийству. Совершенно неожиданно пришедшее ощущение того, что все эти прекрасные вещи мира не способны утолить внутренней тоски, жажды чего-то неизмеримо большего.
Лев Толстой, 1856 год. Фото: Государственный музей-заповедник Л.Н. ТолстогоСам Толстой делил людей на сознательных атеистов; на тех, кто не верит, но продолжает соблюдать обряды; на тех, кто верит в простоте сердца, и на богоискателей. Нетрудно догадаться, к какому разряду относил он себя. Он страстно – и умом, и сердцем – искал веры, а когда нашёл, понял, что не может верить, как веровал средневековый человек. Он был человеком своего времени, человеком, требующим интеллектуальных, сознательных ответов на мучительные вопросы жизни, в том числе на вопросы веры.
Богоискательство Толстого питалось примером и духом русских мужичков Бого- и правдоискателей и в свою очередь разбудило религиозные поиски русской интеллигенции Серебряного века (о чём, например, свидетельствовал Н.А. Бердяев в своём «Самопознании»).
Познание истины
Можно всю жизнь посвятить поискам Бога и истины и сам этот поиск сделать смыслом жизни. Но с Толстым случилось иное – он нашёл и принял истину. Это была истина «трудящегося народа, творящего жизнь» («Исповедь»), истина крестьян, простых мужиков, которым их вера позволяла не бояться смерти, о которой так много и мучительно размышлял сам Толстой как писатель и человек.
Толстой понял, что постижение истины – это дело не ума, а жизни: «Я понял, что истину закрыло от меня не столько заблуждение моей мысли, сколько самая жизнь моя в тех исключительных условиях эпикурейства, удовлетворения похотям, в которых я провёл её» («Исповедь»). Он смог изменить свою жизнь, отказавшись от роскоши, обратившись к простому труду на земле, стараясь жить для людей и для Бога.
Автобиографический трактат Толстого «Исповедь». Фото: Издательство Рипол КлассикНо может ли русский человек успокоиться, обретя истину лично, только для себя, не поделившись ей с миром, с братом? Толстой не смог. Поскольку в христианском учении, которое исповедал русский православный народ, Толстой обнаружил не только истину, но и ложь – суеверие, обрядоверие, чудоманию, – он принял решение отделить одно от другого и «приступил к этому». Итогом стало особое религиозное учение – толстовство. Толстой восстал на традиционную церковную догматику, но изложил открывшуюся ему истину с такой энергией, убедительностью и даже требовательностью, что она сама зазвучала как неопровержимая догма: «Веселы были растения, и птицы, и насекомые, и дети. Но люди – большие, взрослые люди – не переставали обманывать и мучать себя и друг друга» («Воскресение»). Толстой как будто требует, чтобы его современники освободились от этой всеобщей лжи (социальных институтов, бессмысленных обрядов, ненужной роскоши) и приняли его веру. С другой стороны, Толстой в своём учении хочет уйти от догматизма разделённых религий, ищет духовного универсализма, полагая, что Бог, которого он называет Хозяином, един для всех людей и народов, а значит, со всеми можно договориться.
Живая жизнь
Однако бунт Толстого против догматов, чудес, преданий отнюдь не означает полного отказа от Традиции, от Предания. Просто он – опять-таки очень по-русски – верит больше не институциям, а людям. Традицию передают не особые формулы, а особые люди, которых он называет учителями жизни. Это не просто мудрейшие люди человечества, но те, кто сами вырабатывают жизнь – не животную, а духовную. В списке учителей жизни Сократ, Будда, Шопенгауэр. Все они по-разному выражали одну и ту же истину, но лучше всего она выражена Христом. В этом смысле Толстого несправедливо выводить за пределы христианства, по крайней мере сам он мыслил в христианской системе координат.
При этом в отличие от православия, которое в конце XIX века всё ещё смотрело на земную жизнь человека, по выражению отца Иоанна Егорова, деятеля религиозного возрождения начала XX века, как на «проездной билет со станции Земля на станцию Небо», Толстой утверждал, что переделка, перестройка жизни необходима прямо здесь, на Земле, но не социально-революционным, а духовно-революционным путём. В основу своей революции духа он положил Нагорную проповедь Христа, а точнее фразу, которую долгое время не замечал или не хотел замечать: «Вы слышали, что было сказано: “око за око, и зуб за зуб”. Я же говорю вам: злому не противься, но если кто ударит тебя в правую щеку, подставь ему и другую» (Мф. 5: 38–39). Мы приводим эти знаменитые стихи в современном переводе С.С. Аверинцева. Толстой же переводил евангелия сам и трактовал эту фразу по-другому: не «не противься злому» (т.е.человеку), а «не защищайся от зла»: «Приводя слова “око за око и зуб за зуб”, относящиеся к повреждённой женщине, Иисус, очевидно, говорит не об одном этом случае, но вообще о суде и наказаниях, которые составляют содержание этих глав. Он говорит о старинных средствах защиты от зла – о суде и наказаниях – и вслед за тем говорит: “А я говорю: не боритесь со злом, или правильнее – не защищайся от зла этим путём, а делай обратное”, и показывает, какие это обратные действия».
Лев Толстой идет вдоль вспаханного поля около деревни Ясная Поляна. Фото: Государственный музей Л. Н. ТолстогоНепротивление злу
Толстой воспринимал евангельские этические максимы как конкретные и практические действия. Так же буквально он предлагал понять и принцип непротивления злу, точнее – непротивления злу насилием. Акцент он делает именно на последней части заповеди: со злом можно и нужно активно бороться, но без насилия; всеми возможными силами (словом, убеждением, законом), кроме насилия. Потому что насилие порождает только насилие. Он прекрасно показывает эту цепочку зла в рассказе «Фальшивый купон». Своё дурное расположение духа порядочный человек Фёдор Михайлович Смоковников срывает на своём сыне гимназисте Мите, который приходит к нему, чтобы просить денег для оплаты долга. Лишённый поддержки отца, озлобленный Митя соглашается на авантюру «гимназиста с усами» Махина и подделывает денежный купон. Запускается снежный ком развития зла, который приводит к грабежу и убийству. И только кроткая Мария Семёновна, которая не оказывает сопротивления убийце и молится за его душу, останавливает движение этого нарастающего кома: «Он думал, что и это убийство сойдёт ему, как прежние, но, не дойдя до ночлега, вдруг почувствовал такую усталость, что не мог двинуть ни одним членом» («Фальшивый купон»).
Антропология
Если внимательно вчитываться в тексты Толстого, станет понятно, что непротивление злу насилием – это действие не столько этическое, сколько мистическое. Человек призван дать место Богу в себе, раскрыть божественное в себе.
Толстой, в молодости очень почитавший Руссо, в зрелые годы остаётся антропологическим оптимистом. Он верит, что «истинная жизнь всегда хранится в человеке, как она хранится в зерне, и наступает время, когда жизнь эта обнаруживается» («О жизни»). В своих поздних текстах он рисует ситуации пробуждения этой подлинной жизни. Оно всегда возможно, даже если происходит, как в «Смерти Ивана Ильича», за минуту до смерти. Эта сокровенная жизнь, таящаяся в человеке, и есть Бог. И если человек Бога внутри себя раскрыл, он получает и могущество Бога, а значит, может остановить убийцу, не убивая его. Это раскрытие подлинной жизни, Бога в себе Толстой называл совершенствованием. На более традиционном православном языке это можно было бы назвать преображением. Человек становится совершенно иным по своему бытию и ощущает это как мистическое преображение тебя.
В этой мистике сердца, в этой вере, что человеческое сердце может познать и вместить Бога, тоже есть что-то русское. Строчка Жуковского, включённая Достоевским в роман «Братья Карамазовы», – «Верь тому, что сердце скажет; / Нет залогов от небес» – может быть понята и как великое искушение теряющего связь с Богом человека, и как великая надежда, что Бог по-новому открывает себя через человеческую личность.
НазваниеЛев Толстой рассказывает сказку об огурце внукам Соне и Илюше. Фото: Государственный музей Л. Н. ТолстогоОпределение Синода
Конечно, все нюансы и тонкости философской веры Толстого были понятны далеко не каждому, между тем как авторитет его в России, да и за её пределами, был чрезвычайно высок. Современники шутили: у нас фактически три столицы: Петербург, Москва и Ясная Поляна. Антон Чехов всерьёз писал: «Умрёт Толстой, всё пойдёт к чёрту». Александр Блок в статье «Солнце над Россией» исповедовал свою веру: «Пока жив Толстой, ещё росистое утро, упыри дремлют». А Томас Манн даже полагал, что если бы Толстой не умер, не началась бы Первая мировая война. За советами, как жить по правде, в Ясную Поляну шли ходоки со всей России, Толстому писали многочисленные письма, люди собирались в коммуны, чтобы устроить свою жизнь в соответствии с его и своей верой.
В то же время Толстой публично и ярко публицистично отрицал церковные таинства, Троицу, Иисуса Христа как Спасителя мира… Православная церковь терпела это достаточно долго, но в 1901 году было издано «Определение Святейшего Синода от 20–22 Февраля № 557, с посланием верным чадам Православной Греко-российской Церкви о графе Льве Толстом». В этом определении нет страшных слов «анафема», «отлучение», но есть констатация факта: учение Толстого не соответствует учению Православной церкви: «Посему, свидетельствуя об отпадении его от Церкви, вместе и молимся, да подаст ему Господь покаяние в разум истины».
Сдержанность тона Определения не остановила невероятно негативного общественного резонанса: народ вряд ли читал такие бумаги, а общество встало на сторону Толстого. В том, что из трёх древнейших видов власти – царя, священника и пророка – власть пророка досталась писателю, человеку слова и оказалась безусловно сильнейшей в триаде, тоже есть что-то специфически русское.
Толстой безусловно очень русский мыслитель и художник. В нём чувствуется русская жажда живого Бога, живого слова, живого чувства, несогласие на устоявшиеся рамки мысли, на всё исчерпывающую догму. В нём есть русский порыв к жизни по правде и к жизни миром. И в этот «мир» он готов включить всех живых и ищущих людей мира, он хочет найти абсолютную религиозность. Но в этом порыве к неизмеряемому живому, в этом антидогматическом бунте, который оборачивается новой строгой догмой идеи и жизни, не узнаем ли мы русский анархизм, спасение от которого мы готовы искать не в трудной и ответственной свободе, а в очередной железной руке. Неумение совершать труд полагания границ себе порождает бессмысленный и беспощадный бунт и бессилие в противостоянии злу. Широк русский человек, но оформить эту широту – его собственная творческая задача.
Текст подготовлен по материалам «Русских бесед» в Петербурге