Раннее начало и неожиданное признание
Примерно через год после возвращения из Рима Дитрих Бонхёффер приступил к работе над докторской диссертацией. Для девятнадцатилетнего студента это не просто рано, а почти вызывающе. Он не оформлял академического отпуска, не снижал учебной нагрузки и не просил поблажек. Напротив, он продолжал учиться в обычном режиме, словно не хотел придавать своему решению особого веса. Тему диссертации он тоже не «выбрал» в привычном смысле слова, она выросла из его собственных вопросов, из внутреннего напряжения, которое он уже не мог откладывать.
Первым, кто увидел в нём потенциального докторанта, стал Адольф фон Гарнак – крупнейший представитель либерального протестантского богословия своего времени. Зимой 1924/25 года Бонхёффер написал у него первую берлинскую семинарскую работу на 57 страниц. Реакция оказалась для него ошеломляющей: Гарнак не только высоко оценил работу, но и выразил надежду, что перед ним будущий церковный историк.
Этот момент Бонхёффер запомнил на всю жизнь. Почти двадцать лет спустя, уже находясь в тюрьме Тегель, он вспоминал, как, окрылённый похвалой Гарнака, шёл прямо с семинара в филармонию слушать «Страсти по Матфею». Воспоминание это важно не столько как биографическая деталь, сколько как знак: академическое признание он переживал телесно, эмоционально, как событие, в котором соединились музыка и радость бытия.
Историческая критика и её пределы
Работа была посвящена иудейскому элементу в Первом послании Климента и представляла собой образец строгого историко-критического анализа. Бонхёффер уверенно работал с источниками и демонстрировал редкие для своего возраста трудоспособность и дисциплину мышления. Позднее он всё чаще будет отходить от подобной строгости, но именно потому, что прекрасно понимал её возможности и ограничения.
Успех у Гарнака оказался для него не только поощрением, но и внутренним вызовом. Должен ли он идти по пути церковной истории, оправдывая ожидания старшего поколения? Следует ли принять предложенную траекторию – почётную, надёжную, уже проторённую? Или же стоит рискнуть и искать иной язык для разговора о вере, даже если этот путь не обещает быстрого признания?
Адольф фон Гарнак. Фото: Library of CongressИнтерес к историзму был у Бонхёффера глубоким и серьёзным — во многом благодаря занятиям у теолога и философа культуры Эрнста Трёльча. Но именно знакомство с историческим методом всё настойчивее подталкивало его к желанию выйти за его пределы. История объясняла многое, но не отвечала на главный вопрос: как возможно говорить о Боге сегодня?
Лютер и опыт апокалиптического напряжения
Следующим шагом стала работа на семинаре Карла Холля, посвящённая позднему Лютеру. И снова — тщательное обращение с текстами, мастерская работа с источниками, высшая оценка. Однако на этот раз Бонхёффера особенно поразило не академическое мастерство Лютера, а внутреннее напряжение его поздних сочинений. Постоянно повторяющееся finis instat – «конец близок» – звучало не как риторическая фигура, а как экзистенциальное ожидание.
Апокалиптическое чувство времени, столь характерное для позднего Лютера, оказалось для Бонхёффера неожиданно созвучным собственному внутреннему опыту. История в этом случае переставала быть нейтральным фоном, но становилась пространством решения, ответственности и ожидания. Тем не менее и этот этап не привёл к окончательному выбору. Он скорее усилил ощущение, что богословие не может ограничиваться ни историей, ни анализом текстов.
Догматика как место конфликта
Решающим моментом стало обращение к догматике, которую Бонхёффер любил больше всего, потому что она открывала опыт Церкви, проникающий в тайну Бога, мира и человека. Его первая работа на систематическом семинаре Рейнгольда Зееберга была встречена настороженно. Профессор увидел в тексте опасное влияние «бартианства» (бартианство – учение швейцарского протестантского теолога, основателя «диалектической теологии» Карла Барта), и рукопись оказалась буквально испещрена вопросительными знаками, резкими возражениями и краткими «нет».
Рейнгольд Зееберг. Фото: W. Höffert BerlinОднако именно этот конфликт оказался для Бонхёффера плодотворным. В напряжённой полемике он всё яснее формулировал собственную позицию. Историческая критика необходима, и в этом он не сомневался, но она не способна привести к откровению. Библия – не просто источник сведений о прошлом, а носитель Слова Божьего. Бога нельзя «вывести» из истории; Он познаётся только из Самого Себя, в действии Святого Духа.
Выбор темы
Вопрос о диссертации стал теперь не просто академическим, но глубоко личным. Летом 1925 года Бонхёффер колебался между тремя возможными научными наставниками – Гарнаком, Холлем и Зеебергом. Переписка с родителями показывает, насколько мучительным было это решение. В итоге он выбрал догматику, остался у Зееберга и предложил тему, которая позволяла соединить исторический и систематический подход.
Эта тема касалась церкви как общины – вопроса, к которому он возвращался – и будет возвращаться – снова и снова. Работа получила название Sanctorum Communio и подзаголовок «Богословское исследование социологии Церкви». Диссертацию, начатую в начале зимнего семестра 1925/26 года, он завершил примерно за полтора года. В августе 1927 года она была принята факультетом.
Параллельно Бонхёффер успевал удивительно много: писал другие семинарские работы, готовил катехизические тексты, вёл детскую группу, ездил в отпуск и играл в теннис. В семье Бонхёфферов считалось дурным тоном демонстрировать, что работа даётся с усилием.
Церковь как форма присутствия Христа
Позднее ему будут указывать на эклектичность обращения с философскими источниками, прежде всего с Гегелем. Однако поверхностность никогда не входила в число серьёзных упрёков со стороны университетских рецензентов.
Бетдж и Бонхёффер. Фото: dietrich-bonhoeffer.netЦерковь была для Бонхёффера одновременно и загадкой, и тоской. Что она собой представляет? Где она существует? Как возможно её единство? Эти вопросы витали в воздухе эпохи: о церкви писали Альтхаус и Барт, к ней апеллировали молодёжные движения, но Бонхёффер попытался сделать нечто иное – соединить социологию и историзм с богословием откровения, Трёльча с Бартом.
Его формула «Христос, существующий как община» стала попыткой описать присутствие Христа в истории не отвлечённо, а в конкретной, зримой церковной реальности. Критики упрекали его в чрезмерном сближении Христа и общины, но для самого Бонхёффера речь шла не о тождестве, а о форме присутствия.
Именно здесь появляются мотивы, которые позднее выразятся в идее «быть для других» и в размышлениях о со-человечности. В этот период экклезиология доминирует в его богословии, втягивая в себя христологию. Позднее акценты изменятся, но исходный импульс сохранится.
