Почему христианин вправе убить Гитлера

Вместе с Николаем Бердяевым, отцом Сергием Булгаковым и некоторыми другими представителями русской религиозной философии я твёрдо стою на тех позициях, что в 1917 году определённая эпоха в истории церкви завершилась – и началась какая-то другая. Все мы лучше или хуже понимаем, что что-то завершилось. Но то, что началось, требует более серьёзного осмысления. Попробуем поговорить о том, что открыл пастор Дитрих Бонхёффер для своего и для нашего времени. 

Сознательный поп

Ксения Цветкова: С Дитрихом Бонхёффером мы познакомились, кажется, в феврале 2010 года. Я тогда недавно воцерковилась и где-то услышала песню на его стихи, которая мне очень понравилась, – «Во власти добрых сил». Сейчас я бы, наверное, так не впечатлилась этим текстом. Второе, что я услышала, – что был пастор, который участвовал в заговоре против Гитлера. Это тоже, наверное, сейчас меня бы не так впечатлило. А спустя несколько лет, когда я уже училась в Свято-Филаретовском институте, встал вопрос о теме итоговой работы. И я подумала: поскольку я читаю на немецком, надо взять что-то, где может пригодиться это знание. И таким образом выбор пал на Дитриха Бонхёффера. Первая моя работа связана с его пониманием ответственности Церкви за мир. Поэтому, наверное, для меня Бонхёффер – прежде всего человек, который говорит о том, что христианин – это тот, кто в Церкви не боится брать на себя ответственность, кто не боится брать на себя вину.

Софья Андросенко: А я не могу забыть, как между двумя твоими защитами в СФИ – бакалаврской и магистерской о Бонхёффере – ты устроила краудфандинговый сбор и подарила библиотеке нашего института полное собрание его сочинений на немецком языке. Очень романтическая была история.

Ксения Цветкова в трапезной СФИ дарит приехавшее из Германии полное собрание сочинений Дитриха Бонхёффера. Фото: Софья Андросенко

Илья Вевюрко: У нас, религиоведов, на философском факультете было довольно сильное преподавание западной христианской мысли ХХ века. Конечно, это были только основы, и многое мы должны были в дальнейшем читать сами. Но уже в этих основах обязательно присутствовало имя Бонхёффера: включался в программу и этот старый перевод «Сопротивления покорности», который можно найти в «Букинистах», и та интерпретация, которую советская наука давала этому автору. Интерпретация эта довольно сильно расходилась с оригиналом, с полнотой мысли Дитриха Бонхёффера. Его делали удобным для утверждения определённых тезисов – как раз о новой эпохе в истории церкви, как её понимала советская атеистическая мысль. Я помню, у меня наложился этот образ – не самого Бонхёффера, а тот образ, который нам преподавали – на кадры из какого-то советского фильма, где священник –  по-моему, католический – увещевает сдаться каких-то отчаянно сопротивляющихся Красной армии в 1945 году нацистов. Потом он погибает. Советские солдаты, офицеры смотрят на него, когда он ещё жив, и один из них, одобрительно усмехаясь, говорит: «Сознательный поп». На Бонхёффера тоже смотрели как на «сознательного попа», но в другом смысле – что он понял, что христианство обанкротилось, что религия обанкротилась. В конце жизни он переживал тягостные сомнения вообще в Боге, в том, что должна делать церковь, во что следует верить, в догматах. Вот так интерпретировалось его пострелигиозное христианство – фактически как обращение к социальным проблемам и концентрация на них: вот чем мы должны теперь заняться.

Уже тогда я начал читать какие-то отрывки из самого Бонхёффера – даже не в этой букинистической книжке, которую я потом, заинтересовавшись, приобрёл, а в «Вопросах философии», где были отрывки из его переводов. А я когда-то прочитывал все номера довольно последовательно. Где-то то ли в 80-е, то ли в 90-е годы уже были опубликованы эти отрывки. И я смотрю – ну нет, Бонхёффер критикует Бультмана (Рудольф Бультман (1884–1976) – немецкий лютеранский теолог-экзистенциалист и библеист, один из основоположников диалектической теологии, автор концепции «демифологизации» Нового завета. – «Стол») и говорит, что демифологизация нам не подходит, потому что Бог, который не может творить чудеса, – это не Бог. Он говорит, что церковь должна стоять не на окраине, а в центре села. И при этом он говорит о том, что нужен какой-то другой язык – не тот, к которому мы привыкли. Не нужно отождествлять христианство с религией. Сразу встаёт вопрос, до сих пор никем толком не изученный: а что Бонхёффер называет религией, что в контексте его времени и литературы его времени называется религией в этом специальном смысле, который он отрицает? В общем, я почувствовал очень большой потенциал для осмысления, для исследования, на которое у меня тогда не было времени и сил, поэтому я это только зафиксировал и при случае к нему обращался. И когда недавно ко мне попал магистрант, который хотел заниматься Бонхёффером (переводчик трудов Бонхёффера Дмитрий Лебедев. – «Стол»), я смог обратиться к нему более полно.

Ни один русский перевод не удовлетворительный

Пастор общины Святой Екатерины Антон Тихомиров. Фото: katharinenkirche.ru

Антон Тихомиров: Пожалуй, первое моё знакомство с Бонхёффером тоже было где-то в конце 90-х годов как раз благодаря тому первому изданию книги «Сопротивление и покорность», которая произвела на меня большое впечатление. Я тогда учился в нашей семинарии или даже ещё только готовился поступать, но во всяком случае уже осознанно занимался богословием. И сама постановка вопроса о безрелигиозном христианстве, конечно, меня глубоко затронула. Затем точно так же было знакомство с песнопением Von Guten Machten, на русский язык оно переведено несколько раз. Просто случайно в церкви его услышал, и оно тоже произвело впечатление. Во многом тут виновата мелодия Зигфрида Фитца (немецкий певец, композитор, музыкальный продюсер и скульптор, род. в 1946-м. – «Стол»), на которую молодые люди охотно клюют, потому что это яркая мелодия в стиле сакропоп. Могу открыть по секрету, что гораздо лучше другая мелодия – Отто Абеля (немецкий органист, кантор, композитор, музыкальный редактор, музыкальный директор одной из Лютеранских церквей Германии, 1905–1977. – «Стол»).

Софья Андросенко: Напоёте?

Антон Тихомиров: Нет, напеть я не могу, к сожалению. Это было бы ужасно.

Ксения Цветкова: Может быть, дуэтом?

Антон Тихомиров: Это лучше как-нибудь отдельно. Я помню, что, познакомившись с этой песней, я буквально сразу перевёл рефрен. У Зигфрида Фитца последняя строфа является одновременно и рефреном – в общем, она так и используется, эта строфа, в нашем официальном сборнике песнопений. 

Затем некоторое время с Бонхёффером я не сталкивался, но уже позже во время учёбы в Германии я участвовал в очень интересном семинаре одного из моих любимых профессоров – церковного историка Берндта Хамма, он крупнейший специалист по истории Реформации и по истории ХХ века. Семинар назывался «Уязвимость немецкого протестантизма для национал-социалистических идей». И там, конечно, упоминался и Дитрих Бонхёффер, и какие-то его идеи и поступки, что было достаточно интересно. 

Наконец, когда я писал диссертацию в области гимнологии, среди прочего я рассматривал и русские переводы немецких церковных песнопений. Особенно меня интересовали те песни, которые на русский переводились многократно, чтобы была возможность сравнивать различные версии. И как раз одним из этих песнопений было Von Guten Machten Дитриха Бонхёффера – на русский язык его переводили шесть или семь раз. Ни один из переводов, к сожалению, не является удовлетворительным, но тем не менее сравнить, посмотреть на то, как воспринимается тот или иной текст, было крайне интересно. 

И уже позже с Бонхёффером я сталкивался в процессе работы над некоторыми переводами его книг на русский язык. Я немножко переводил, немножко занимался редактурой его изданий.

Дитрих Бонхёффер. Фото: dietrich-bonhoeffer.net

Насчет качества перевода богословских текстов могу сказать, что это скорее проблема оригинала: немецкие богословы (как правило, Дитриха Бонхёффера это касается меньше других) очень плохо пишут. У них очень плохой язык чисто стилистически. Больше всего грешит этим Карл Барт (швейцарский реформатский теолог, догматик, один из основателей диалектической теологии, 1886–1968. – «Стол»), но и остальные тоже.

Юлия Штонда: Я в 2013–2014 году стала замечать книги Дитриха Бонхёффера на полках книжных магазинов: появились «Этика», «Проповеди, толкования, размышления». Я на тот момент училась на богословском факультете Свято-Филаретовского института и на переводоведческом отделении Воронежского государственного университета. Тогда я узнала это имя. В какой-то момент встал вопрос о выборе темы кандидатской диссертации. И как-то сразу стало понятно, что Бонхёффер – это человек, о личности которого разные люди пишут совершенно по-разному, что есть какое-то противоречие, и мне хотелось понять, а что пишет сам этот автор. Тогда вышла на русском языке биография Метаксаса, и в кругу моих друзей стали говорить о Бонхёффере. Мне просто стало интересно. Потом я познакомилась со стихотворением Von Guten Machten в переводе Антона Владимировича Тихомирова.

Антон Тихомиров: В моём – только одна строфа.

Кандидат филологических наук Юлия Штонда. Фото: Евгений Гурко / СФИ

Юлия Штонда: Но тем не менее ваша фамилия там тоже фигурирует. Выучила его наизусть на немецком языке. В итоге написала диссертацию по материалам той самой книги «Сопротивление и покорность» – по письмам Бонхёффера. Коммунисты его считают своим, атеисты его тоже считают своим. Хотелось научиться читать между строк. Ведь в трудах Бонхёффера есть некоторая обрывочность. Он довольно молодым человеком погиб – в 39 лет, 9 апреля 1945 года в лагере Флоссенбюрг. И такое ощущение, что в его трудах есть некоторая незавершённость. Но при этом его письма, его тексты всегда дают пищу для ума, для сердца. Соприкасаясь с его наследием, хочется думать и осмыслять и эпоху, и современное состояние христианства. Такая живость его мысли меня привлекает с самого начала, к его личности притягивает, к этому хочется всегда возвращаться. 

Жизнь в предпоследнем

Ксения Цветкова: Вспомнила поговорку: «Что русскому хорошо, то немцу смерть». Но что немцу хорошо, то русскому тоже может быть хорошо. Когда я говорила про ответственность Церкви за мир, это был, наверное, больше мой исследовательский интерес. Вторая область знакомства с Бонхёффером была, что называется, жизненная. Поскольку я в церкви живу в общине, а Дитрих Бонхёффер много писал об общине, то для меня настольными стали два его труда – «Жить вместе» и «Хождение вслед». Какие-то вещи оттуда сверхактуальны и сейчас. В частности, для меня лично – не как для исследователя, а как для христианина – важно его различение дорогой и дешёвой милости, важна его мысль о «великом разочаровании» – о том, что человеку важно научиться жить с реальными людьми, а не любить свою мечту об идеальной общине. Мне кажется, если это «великое разочарование» не пережить в церкви, то жить в ней в принципе невозможно. Это очень важное глубокое прозрение Бонхёффера.

Софья Андросенко: Это хороший пас к следующей теме, на которой хотелось бы остановиться. Пока не про разочарование, а про дешёвую милость. Это его известные выражения – «дорогая милость» и «дешёвая милость». Может быть, возможны другие переводы.

Антон Тихомиров: Благодать.

Софья Андросенко: Дешёвая милость – это, к сожалению, то, что христианством – тут даже можно не вдаваться в конфессиональные различения – на протяжении полутора тысяч лет практиковалось, если не проповедовалось с амвонов как некоторая норма. Я говорю о такой раздвоенности жизни – или в плохом смысле слова о символизме, когда, как говорил мой любимый Николай Бердяев, христианство символически освящало быт, но не преображало жизнь. То есть жизнь только с какого-то краешка подрумянивалась христианским флёром, но в корнях своих не изменялась. Или этот процесс происходил лишь в каких-то отдельных местах, в отдельных общинах, в каких-то отдельных очагах христианской жизни, часто потаённых. И это подводит нас к проблеме сопротивления злу. Ведь христианство бросает какой-то вызов миру. И «дешёвая милость» – это отказ увидеть, что мир лежит во зле и требует каких-то радикальных мер. Каков способ Дитриха Бонхёффера в полагании пределов тому злу, которое для этого мира не эксцесс, а норма?

Илья Вевюрко: Трудного вы спрашиваете. Прежде всего я бы немножко по-другому сформулировал то, о чём вы сейчас сказали: что мир лежит во зле и требует радикальных мер. Да, он требует радикальных мер, но не от нас. Мне кажется, что в этом мы согласны с Бонхёффером, как и со всей остальной традицией христианской апокалиптики, потому что он очень чётко различает, как он выражается, предпоследнее и последнее. Мы живём в предпоследнем. Христианская эпоха – это предпоследнее. А апокалипсис, откровение Божье об изменении этого мира, о его разрушении и пришествии Нового Иерусалима, – это последнее. И вот тогда мир будет исправлен радикально, тогда добро и зло будут сепарированы друг от друга окончательно. Мы можем вдаваться или не вдаваться в какие-то подробности относительно того, как он понимал, как эти события должны произойти – а может, у него не было какой-то определённой реконструкции. Но этот мир будет преодолён Божьей силой, он не навсегда. Поэтому проводить прямую линию между Бонхёффером и Харви Коксом (американский протестантский теолог, род. 1929. – «Стол») с его «Мирским градом», с его фактически отождествлением Церкви с Вавилонской блудницей, с его готовностью принять все требования этого мира, скажем так, в рамках уголовного законодательства – это извращение мысли Бонхёффера. Нам именно так преподавали: что вот Бонхёффер, а за ним – Харви Кокс; может быть, и сам Харви Кокс отчасти так думал. Я всегда на этом настаиваю, что у Бонхёффера очень чётко звучит: этот мир неисцелим, он будет преодолён, но мы должны жить в нём. Мы должны жить в предпоследнем. И «Этика» Бонхёффера – это опытка на очень серьёзном уровне сделать из этого соответствующие выводы. Я не встречал больше в нашем современном богословии мысли такого уровня. Отчасти поэтому я обращаюсь к Бонхёфферу. У нас есть, к примеру, «Основы социальной концепции Русской православной церкви». Нельзя сказать, что этот документ какой-то неудовлетворительный. Как основы он может быть признан вполне удовлетворительным. Но я нигде не видел, как разрабатываются эти мысли, как они доказываются с богословской точки зрения. Не то что меня должны пригласить как эксперта, чтобы я там что-то оспорил, – но хотелось бы понять, как пришли к этому выводу.

И вот Бонхёффер стоит перед новыми вызовами, и в частности – перед вызовом, который гласит, что нужно переступить через требование Канта «никогда не лги». Вот способ борьбы со злом-то, оказывается, – убить Гитлера, к примеру. Почему христианин вправе убить Гитлера? Вот бонхёфферовская постановка вопроса. Почему христианин вправе притворяться, чтобы участвовать в заговоре против власти, которая искушает христиан принуждением их ко греху и потому теряет свою легитимность в глазах церкви? Это всё – в рамках предпоследнего. Это всё – в рамках некоего компромисса с миром, в котором существует христианство. И этот компромисс должен соответствовать заповеди. Вот парадоксальность мысли Бонхёффера: мы живём в компромиссе, который должен соответствовать заповеди.

Адольф Гитлер во время записи на радио. Фото: Bundesarchiv

Софья Андросенко: Потому что заповедь, если мы говорим о Законе, создана для мира, который лежит в компромиссах и зле.

Илья Вевюрко: Да, это правда. Есть компромисс, попирающий заповеди, и есть компромисс, соответствующий заповеди. И то и другое может выглядеть более жёстко или более мягко. Можем проверить, насколько верно те, кто будет нас читать, представляют себе его взгляды на политику, войну и право. Приведу цитату из «Этики» – работы, которая хорошо показывает и собственно его позицию, и то, как он мыслит, некую технику его мышления: «Тело всегда остаётся моим телом. Оно никогда не может, даже и в браке, принадлежать кому-то другому в том же самом смысле, в каком оно принадлежит мне. Моё тело есть то, что пространственно отделяет меня от других людей и противопоставляет меня как человека другому человеку. Посягательство на моё тело есть вмешательство в моё личное существование. Почтение, которое я обязан оказывать другим, выражается в ясно соблюдаемой дистанции по отношению к их физической жизни. Телесное наказание оправдано лишь тогда, когда оно применяется к личности, ещё не обладающей самостоятельным существованием, и если как раз именно посредством телесного наказания надлежит выявить эту несамостоятельность с целью воспитания необходимой самостоятельности. Какое-то чёткое правило о том, кто обладает самостоятельным существованием, а кто нет, установить невозможно. Определяющей здесь является прежде всего граница детского возраста. Совершенно очевидно, что взрослый человек, пришедший к осознанию своих естественных прав, должен восприниматься как обладающий самостоятельным существованием.

Нечто иное есть телесное наказание преступников. Такое наказание оправдано в тех случаях, когда по причине низости и крайней бесчестности преступника предпринимается сознательное принижение его чести и когда преступное вмешательство в физическую жизнь других людей требует телесного наказания преступника. Для свободных и самостоятельных личностей сознательное посягательство на чужое тело означает нарушение первого естественного права человека и тем самым коренное бесправие и разрушение естественной жизни. Первое право естественной жизни заключается в защите физической жизни от беззаконного умерщвления. О беззаконном умерщвлении следует говорить в том случае, когда преднамеренно отнимается невинная жизнь. Однако невинной в данной связи является всякая жизнь, не предпринимающая сознательного посягательства на жизнь других, и которая не может быть изобличена в каком-либо достойном смерти преступном деянии». То есть бывает преступное деяние, достойное смерти. «Поэтому умерщвление врага на войне не является беззаконным, поскольку если он, возможно, и невиновен лично, однако сознательно участвует в нападении своего народа на жизнь моего народа и потому должен нести последствия общей вины.

Кандидат философских наук Илья Вевюрко. Фото: pstgu.ru

Не является беззаконным, разумеется, и умерщвление преступника, посягнувшего на жизнь другого человека. Беззаконным не является также убийство гражданских лиц во время войны, если оно не предпринимается сознательно, но является трагическим следствием необходимых военных операций. Однако беззаконным было бы убийство безоружных пленных или раненых, которые более не способны к посягательству на мою жизнь. Беззаконным было бы убийство невинного человека по страсти или ради какой-нибудь выгоды. Беззаконным является всякое сознательное отнятие невинной жизни». И почти у каждого предложения сноски. И дальше он рассуждает об эвтаназии – может ли она быть законной в каком-либо случае, и приходит, кстати, к выводу весьма радикальному – что эвтаназия ни в каком случае не может быть оправдана. Вопрос, который сейчас стоит перед церковной мыслью и далеко не представляется очевидным, – естественно, не в ракурсе политики гитлеровской Германии, а в ракурсе страдания безнадёжно больных и так далее. 

Я подозреваю, что многие не ждали от Бонхёффера таких, я бы сказал, правых взглядов. Но дело не в том, что он их носитель, можно с ним соглашаться или не соглашаться. Мне, например, многие из этих взглядов близки. Дело в том, что они все входят у него в систему. Бонхёффера можно понять только как системного мыслителя, а это очень сильный мыслитель. У него нет беспорядочности и нет случайности. Вот на что я хотел обратить внимание.

Греши крепко!

Антон Тихомиров: По поводу противостояния злу в мире, причём противостояния, которое может идти вразрез в том числе с буквально понимаемыми заповедями. Буквально вчера, когда мы говорили со студентами Свято-Филаретовского института, я, рассуждая о Лютере, вспомнил его печально известные слова. На мой взгляд, они совсем не печальные, а наоборот, очень хорошие, но их обычно ставят Лютеру в упрёк. Это именно те слова, которые, как я понимаю, и стали главным импульсом для «Этики» Бонхёффера – знаменитое лютеровское “pecca fortiter”. Обычно на русский это переводят как «греши смело», но на самом деле Лютер говорит скорее даже более радикально – «греши крепко», или «греши решительно». Эти его слова в контексте звучат примерно так. Его ближайший друг Филипп Меланхтон пожаловался Лютеру, что часто не может принять какое-то ответственное решение, поскольку боится согрешить. И в ответ на это Лютер ему пишет: «Бог спасает не тех, кто является выдуманными грешниками, поскольку его благодать не выдумана. Поэтому будь грешником – греши решительно, но ещё сильнее веруй и радуйся во Христе, который есть победитель греха, смерти и мира». Умение грешить смело, взять грех на себя ради своих ближних – это и есть красная нить этики Бонхёффера. Не только соответствующей его книги, но и в целом его мышления. Вот это лютеровское «греши решительно» ради ближних, ради добра.

Дитрих Бонхёффер. Фото: dietrich-bonhoeffer.net

Софья Андросенко: Можно пойти ещё дальше и вспомнить апостола Павла, который проповедовал, что Христос человека прощает, освобождает от греха, но не того, который не нуждается в этом, а того, который хочет Богу быть своим. Если хочешь быть Богу своим – понятно, что в белом пальто не останешься. Другой вопрос, что – опыт показывает – есть такие грехи, которые человека отлучают от Бога, и здесь важны различения.

Юлия Штонда: Бонхёффер часто воспринимается как такая личность с большой буквы. Но кто был в его окружении, как Бонхёффер строил жизнь, на каком основании он писал свои книги – это остаётся в тени. Между тем как ответ на вопрос, как бороться со злом, в богословии Бонхёффера созревает в его практике жизни, в его личности и в этом самом окружении. Мне вспоминается пасторская семинария Финкенвальде, которой он руководил начиная с 1935 года и практически до войны – даже в 1940 году ещё был набор студентов, но потом деятельность семинарии прекратилась. Это пять лет. За это время создаётся братский дом, удаётся обдумать многие вопросы, связанные с жизнью по-евангельски. 1935–1937 годы – это время, когда Бонхёффер пишет книги “Nachfolge” (на русский она переведена как «Хождение вслед») и «Жить вместе». И у меня складывается впечатление, что для него эта борьба со злом в том, чтобы приобщиться ко Христу. Конец его жизни такой, что провоцирует на размышление о том, как он соотносил свою жизнь с Гитлером. Но это был не главный его вопрос. Главный – как жить по вере, жить во Христе. Потому что здесь есть как бы разные плоскости, как ты лично сопротивляешься. В его письмах из тюрьмы – огромное количество упоминаний разных богословов, музыкальных произведений. Казалось бы, человек находится в одиночной камере и может поддаться унынию и как-то успокоиться в своих богословских исканиях. Но оказывается, что именно письма этого периода – их посмертная публикация и обсуждение – произвели целый взрыв, стали мощнейшим импульсом для дальнейшего развития богословской мысли.

Полное собрание сочинений Дитриха Бонхёффера. Фото: Анна Алиева

Эта сила жизни, которая в нём есть, и стремление к творческому восприятию всего, что происходит, бросается в глаза и меня лично поддерживает. В жизни сталкиваешься с разными ситуациями. Он оказывается в ситуации непределённости – ждёт, как закончится процесс, который идёт; ситуация уже пограничная, когда понятно, что, скорее всего, будет приговор и он уже не выйдет из этой тюрьмы. Но тем не менее он продолжает мыслить. Эта борьба со злом и на личном уровне – ведь остановиться в этой ситуации, проявить пассивность – значит поддаться злу. А он всегда активно стремится держать свою мысль и даже распорядок дня в тонусе.

Такой пласт его христианской жизни, как созидание общины, стремление поддержать других пасторов, работа семинарии Финкенвальде – это тоже стало борьбой через очень активное и творческое познание, в чём, собственно, смысл христианской веры. Когда находишься в кругу пасторов, вокруг тебя друзья – как хорошо говорить о вере, правда? А потом отправлялись эти пасторы в какие-то отдалённые приходы, были там одни, это уже совсем другая ситуация. Но тем менее опыт, который у них был, давал силы для служения. Для меня важно, что он созидал общину, пытался осмыслять какие-то основные категории церковной жизни через это созидание церкви, общины, о чём постоянно мы читаем в его трудах.

Илья Вевюрко: Для тех наших друзей, которые склонны к унынию, я хочу добавить, что всё-таки в письмах из заключения и уныние тоже иногда звучит. Может быть, какие-то мысли, какие-то состояния в них даже нельзя понять без уныния. Не нужно делать из Бонхёффера какого-то железного человека. Говорят, очень важно, как человек умирает. Достоверные описания его последних часов сохранились, это не выдумка. Они показывают, что, когда его призвали на эшафот, то он, как сказано, «восклонился» (ср.: «И вот, когда начнёт это исполняться, вставайте и поднимите головы ваши, ибо избавление ваше близко!» (Лк 21:28). – «Стол»). Когда начнётся преследование последнего времени, тогда поднимите, воздвигните главы ваши, мужи христоименитые, как говорилось в древнем переводе. И он на этом последнем отрезке оказывается как будто отряхнувшим с себя всё это уныние и сомнения в том, нужна ли церковь, нужна ли служба, нужно ли чтение. Есть периоды, когда он пишет: «Уже много дней не могу читать Писание. Мне бы сейчас почитать что-то из классики XIX века». Но это не страшно, это бывает у всех, кроме, может быть, святых. Но на последнем этапе он всё это оставляет и идёт бодро. И, мне кажется, это очень высокая проба.

Ксения Цветкова: Понятно, что борьба со злом – не самоцель. Можно бороться со злом, чтобы сохранить свою праведность, беспокоясь о своём спасении. А для Бонхёффера – как я его понимаю  – борьба со злом – это во многом была борьба за другого человека. И Церковь он видел как Церковь «для других», или «за других» (в немецком это один и тот же предлог). Известны его слова из вступительной статьи к «Сопротивлению и покорности» – «Спустя десять лет»: «Кто устоит в этом маскараде зла? Тот, кто пытается сохранить свою праведность, – условно белое пальто, – или тот, кто готов от всего отказаться, ни на что не претендовать для того, чтобы исполнять волю Божью и отвечать на Его призыв». Борьба Бонхёффера со злом – это борьба за жизнь в другом человеке.

Продолжение следует