Свияжский Богородице-Успенский мужской монастырь Казанской митрополии находится на острове посреди Волги. Кирпичная стена по периметру придаёт ему вид кремля. Основанный при Иване Грозном, при советской власти он, как и многие монастыри Центральной России, был приспособлен под психиатрическую больницу. В 90-е был восстановлен иноками буквально из руин. Настоятель монастыря игумен Аркадий (Логинов) – архитектор по образованию – большую часть жизни провёл в Екатеринбурге, не понаслышке знаком с «кейсом» Сергия (Романова), рассказывает о жизни на монастырском острове и делится с читателями «Стола» своими мыслями о прошлом и настоящем Русской церкви.
– Отец Аркадий, как вы – профессиональный архитектор – чувствуете себя в обстановке XVI века?
– Далеко не все постройки относятся к XVI веку. Мы видим здесь архитектурный комплекс, который сложился в продолжении XIV–XIX веков. Наш Успенский собор, построенный в 1560 году, например, имеет сегодня внешний вид XVIII века. Откровенно говоря, мне больше нравится не нынешняя грушевидная, а первоначальная форма его главки, более традиционная, шлемовидная, как сохранившаяся у Никольской трапезной церкви. И размер её слишком велик по отношению к объёму четверика… Впрочем, иной, кроме нынешнего её вида, в сочетании с барочными фронтонами представить невозможно.
– Но вернуть ему первоначальный вид не представляется возможным?
– Конечно же, нет. Здесь всё под защитой государства и ЮНЕСКО. Это объект всемирного наследия. К тому же это жизнь памятника. Мы тоже в молодости порой выглядим иначе, чем в преклонные годы…
– А какая эпоха в русской церковной архитектуре вам нравится больше всего?
– Не знаю. Впереди ещё (смеётся).
– Но вам комфортно жить в монастыре эпохи Ивана Грозного?
Игумен Аркадий (Логинов). Фото: Анастасия Коскелло– При чём здесь вообще комфорт? Я монах, мне всё равно, какие стены окружают. Но осознание того, что ты в месте, освящённом духовными подвигами многих поколений твоих предшественников, и вдохновляет, и обязывает.
– Сколько монахов сейчас проживает у вас в обители?
– Кроме меня, имеющих постриг – девять… Из них четверо – священнослужители, три иеромонаха и иеродиакон. Точнее, иеромонахов четыре, один просто служит в другом месте, на подворье монастыря, а один вернулся к нам недавно и исполняет покаянную епитимью… Есть и послушники, проходящие искус. А когда-то монахов здесь было больше сотни, здесь даже располагалось духовное училище.
– Социологи и урбанисты сегодня много обсуждают, что делать с монастырями, в которых не хватает монахов (а это почти все монастыри у нас в стране). Есть мнение, что стоит переделать все эти помещения под какие-то другие церковные проекты: просветительский центр, детский лагерь…
– Странная постановка вопроса… Если сейчас в монастыре насельников меньше, чем когда-то было, может даже, в разы меньше – это не значит, что их не хватает. Не всё количество определяет – важнее содержание. Если церковь сегодня, по их мнению, «не тянет» монастырь – как она потянет просветительский центр или детский лагерь? Печальный опыт переустройства монастырей и храмов на Западе из-за нехватки кадров под разные заведения, в том числе и питейные, нам не нужен. В духовной жизни и «один в поле воин» Богу содействующу! А вот создание при монастыре подобных центров – это то, что уже делается.
– А как можно содержать такой большой монастырский комплекс силами нескольких монахов?
– Конечно же, силами только монахов это было бы невозможно. Нет, все наши монахи трудятся физически в меру своих сил и способностей, конечно. Но основная часть работ выполняется наёмными работниками, по-другому никак. Поскольку монастырь является центром и туристическим, и паломническим, у нас есть возможность их привлекать. В этом плане наша ситуация не такая уж тяжёлая. Гораздо тяжелее тем монастырям, которые находятся в отдалённой сельской местности. Там даже при наличии средств проблема в том, чтобы найти адекватных работников… Здесь тоже была такая ситуация в 90-х, как мне рассказывали. Тогда не было дамбы и остров действительно был островом, отрезанным от мира. Здесь были практически одни руины, удобства только на улице… Попасть сюда можно было только на лодке, ну и зимой по льду.
– Вы в церкви давно. Что изменилось с тех пор, с 90-х?
– Тогда, в 90-е, был поток людей. Значительная их часть – это были люди, потерявшиеся в жизни. Тем не менее именно в церкви многие из них находили какой-то путь.
– «Странненькие», как у Псоя Короленко?
– И они тоже. Они и сейчас находятся, но их стало гораздо меньше.
– Мне интересно: их объективно стало меньше или просто их перестали пускать в монастыри? Есть здесь какая-то политика на уровне Патриархии? Сейчас ведь ввели даже обязательные богословские курсы для монашествующих...
– Фактически всё равно каждый раз игумен на месте решает, кого принимать, а кого нет. Ко мне за этот год тоже уже несколько раз приходили такие люди… Но когда ты видишь, что человек откровенно нездоров психически, ну зачем это… Хотя были и другие примеры. Совершенно нормальные люди приезжали не с целью стать монахами, а просто в свой отпуск потрудиться, жили здесь две недели, потом уезжали с благодарностью за такую возможность, потому что, потрудившись во славу Божию, духовно обогащались. Я знаю, что многие настоятели от безысходности берут больных людей – просто потому, что какую-то работу надо срочно выполнить, а денег и людей нет. Но это, что называется, до первого прокола…
– Вывести Свияжский монастырь на уровень развития XIX века – это возможно?
– Я не знаю. У меня к этому вопросу двоякое отношение. Во-первых, конец XIX века для Свияжского монастыря скорее время упадка. И нужно ли этим целенаправленно заниматься? Стремиться к увеличению количества насельников ради чего? Можно, конечно, ездить по семинариям, пытаться заинтересовать семинаристов… Но исторически так никогда не делалось. Монастыри почти всегда формировались стихийно, вокруг какой-то личности, какого-то духовного наставника, к которому люди сами тянулись. Монастырь должен быть духовной сокровищницей, ну и лечебницей, конечно.
Фото: sviyazhsk-monastery.ru– Как чувствует себя православный священник в мусульманском регионе? Вам есть с чем сравнить, вы приехали из Екатеринбурга. Вы чувствуете прессинг?
– Нет, никакого прессинга мы тут не чувствуем. В Татарстане вообще очень интересная местная идентичность. Она не конфессиональная, не национальная, а именно территориальная… Здесь очень сбалансированная этноконфессиональная политика. Отношение к православному духовенству здесь более доброжелательное, чем в Екатеринбурге.
– Сейчас много говорится о необходимости возрождения Казанской духовной академии. Каковы перспективы?
– Мне трудно судить. С одной стороны, у духовного образования в Казани – богатая история. До революции это был очень сильный интеллектуальный центр. С другой стороны, какие-то шансы уже упущены. Когда возрождались академии в Москве и Петербурге, ещё были живы преподаватели старой школы, дореволюционной эпохи. Поэтому там удалось сохранить преемственность. А здесь всё придётся выстраивать с нуля… К тому же спрос на образование в целом падает, и Всемирная сеть здесь выступает в роли источника зла.
– Почему?
– Потому что раньше наука – это был труд. В прямом смысле физический труд. Нужно было пойти в библиотеку, потом в другую… Ходить на лекции, конспектировать. И это воспитывало в человеке трудолюбие. А сейчас всё выложено – все учебники, все лекции. Учись – не хочу. Но, как мы видим, доступность знания не способствует повышению уровня образованности людей и никак не помогает развитию науки…
– Но церковь сейчас пытается поддерживать уровень образования у клириков, даже от монашествующих требуют прохождения курсов...
– Замысел хороший, но очень много профанации на местах. Ведь, понимаете, если человеку шестьдесят лет и у него за плечами никакого опыта образования, кроме школьного, а может, он и школу не окончил, – каких академических успехов от него можно ждать… Так что реально всё это наше образование для монахов – это примерно уровень воскресной школы для детей. Но вещь это важная. Ведь религиозно невежественный человек крайне уязвим. Он может оказаться опасным не только для себя самого, но и для других. И наши монахи сегодня – они же, с одной стороны, сидят в монастырях, кто-то даже в лесу, а с другой, они же оттуда в интернет выходят. И там что угодно они могут подцепить. Взять того же бывшего Сергия (Романова) – пока он не начал выступать в Интернете, всё же более-менее нормально с ним было….
– Несколько лет назад вышла книга социолога из Европейского университета Дарьи Дубовки «В монастырь с миром» (2020). Автор несколько лет жила в различных женских монастырях, много посещала мужские монастыри, записывала интервью с насельниками. И она пришла к выводу, что современные российские монастыри не вполне выполняют свою исходную функцию, то есть, попросту говоря, не способствуют спасению души. Что женские монастыри – это в основном хозяйственные комплексы, вся жизнь которых сосредоточена – условно – на теплицах и огурцах. А мужские – пристанища для маргиналитета, часто по совместительству это центры для реабилитации лиц с зависимостями…
– Понимаете, с одной стороны, всё в точку, и многое здесь правда. Но с другой, есть же ещё духовная жизнь, о которой трудно говорить в интервью. Люди же не будут пересказывать другому человеку, особенно в интервью, о чём они говорят на исповеди. Люди автоматически рассказывают о внешних вещах, что-то приукрашивают, кого-то оправдывают. То есть, я бы сказал, что такие исследования важны, но нужно понимать их ограниченность и то, что подобные выводы всегда дискуссионны.
– Куда всё движется, по вашим ощущениям, в плане положения церкви в России?
– Трудно сказать. Сейчас на наших глазах складывается некая третья модель существования церкви в обществе. С одной стороны, нет гонений, как во времена ранних христиан и при советской власти. С другой, нет уже и того государственного покровительства, что было в Византийской империи и у нас в Синодальный период. То, что мы видим сейчас, не похоже ни на то, ни на другое. Это какой-то новый этап, сущность которого мы ещё не осознали.