Чтобы такой церкви не допустить, её готовы даже озолотить

Чего Бонхёффер ни за что бы не сделал

Илья Вевюрко: И политическое, и социальное, и экономическое измерения тоже ни в коем случае нельзя упускать из виду. Мы привыкли смотреть на политику как на какое-то шоу (может быть, это роднит нас с американцами). Это понятно – у нас политику практически заместила партийная демагогия, даже и в годы демократизации. До этого партия вообще была «вещью в себе» для большинства населения, а тут появились как бы партии от разных фракций в самом народе, но по сути они занимались заговариванием зубов.

Но когда ты в положении Бонхёффера, ты смотришь на политику даже не как на выборы – ты несёшь ответственность за своё общество, ты представитель, если угодно, буржуазной аристократии, так он себя осознавал. И это не какая-то гордыня – мол, мы образованный слой. Это прежде всего «я несу ответственность за свой народ». У нас мало кто сейчас смотрит на себя как на носителя ответственности за свой народ. Я не хочу сказать, что таких людей нет. Думаю, что как раз здесь, в Свято-Филаретовском институте, они концентрируются в высокой степени. Но в целом их не много. Поэтому так легко люди вспархивают, как перелётные птички, и улетают из страны, когда что-то им здесь не нравится. Это то, чего Бонхёффер ни за что бы не сделал – именно потому, что он нёс ответственность. Как уже было сказано, он задавал себе вопрос: как я буду после войны строить жизнь в Германии, если я не буду сейчас страдать и бороться со своим народом? 

Интересно, что Таубес тоже объясняет, почему он не стоит на такой поверхностной позиции, что Шмитт и Гитлер – это одно и то же. Потому что… а что было спасением от нацизма? А спасением от нацизма на самом деле была диктатура, которую пытался ввести рейхспрезидент. Вот эти уже начавшие биться на улицах партии правых и левых должна была развести государственная власть, на какое-то время водворив в стране порядок прусского образца, но не нацистского. Это могло бы помочь Германии уберечься от нацизма. И Таубес своим оппонентам в 60-е, в 80-е годы с присущей ему иронией спасшегося человека говорит: а что бы я предпочёл – либеральную демократию, при которой нацисты приходят к власти, или диктатуру, которая дала бы моему народу шанс выжить? Конечно, я предпочёл бы второе, говорит он. А либеральная мысль в центральной Европе в той ситуации была просто нереалистична.

Это надо принять во внимание, потому что у нас здесь во многом это всё выглядит упрощённо. У нас вообще другая политическая традиция, и мы часто некритически переносим на себя какие-то упрощённые схемы. А между тем для Бонхёффера был реальным, например, вопрос, что делать с рабочим классом. Как идти ему навстречу, не уничтожая буржуазии, не падая в Коминтерн – в то решение вопроса, которое несут большевики? Как противостоять большевикам, не падая в объятия фашизма? Конечно, Бонхёффер не был не только нацистом, но и не был фашистом. Но поле решения оказывается довольно узким. Для него не пустой и рабочий вопрос – я не хочу сказать, что он думает об этом как прагматик, он думает об этом как христианин. То, что эти люди живут плохо, что эгоизм распространён в обществе, – это христианская проблема. Неслучайно с Бонхёффером стыкуется даже теология освобождения в XX веке, хотя она левая, а он скорее правый, тем не менее у него есть и эти нотки. Если мы несём ответственность, то мы с этим работаем. Он идёт к рабочим, думает, как их просвещать по-христиански, как буржуазию просвещать по-христиански, какую позицию должна занимать здесь церковь. В частности он говорит, что церковь должна отказаться от своего привилегированного материального положения, и тогда она сможет им всем проповедовать – и тем, и другим, и третьим, если сама она будет жить только на приношения своих прихожан. Довольно радикальное решение вопроса, особенно с привычной для нас точки зрения. Но в чём-то оно очень трезвое. Как церковь может претендовать на какую-то независимость, если она сама финансово зависит? В Древней Руси этот вопрос ставился на основе огромной собственности церкви. Она была у неё потом отнята. И теперь этот вопрос можно ставить только на другом основании – на основании готовности жить без этой собственности.

Драпировка VII конгресса Коминтерна на здании Благородного собрания в Москве, 1935 год. Фото: общественное достояние

Софья Андросенко: Жить по средствам, жить на свои.

Илья Вевюрко: Да, жить по средствам, но по своим, на свои средства. Это была бы такая сила церкви, которой чтобы не допустить, мне кажется, её готовы даже озолотить.

К этому я могу только прибавить, что мой очень простой и скудный опыт – точнее, понимание общинной жизни – состоит в том, что община – это когда мы готовы что-то просто так друг для друга делать. В идеале даже всё, что потребуется. То есть когда мы воспринимаем друг друга как братьев и сестёр, а не как посторонних. С этого начинается община. Не с чаепития, при всём уважении к чаепитию и всему сопутствующему, не с каких-то формальных действий. Церковные таинства, как мы уже прекрасно понимаем, могут существовать и без реальной общины, с общиной символической. Готовы ли мы, ходящие в этот приход, к тому, что священник, допустим, подведёт одного к другому и скажет: ты болеешь, а это врач, давайте-ка встретьтесь где-нибудь. Не как повеление, конечно. Вот это и есть община. Это очень просто и в то же время решает очень много социальных проблем, если становится системой, если это работает.

Софья Андросенко: Для этого важно, чтобы тот, кто подводит, сам был готов эту жизнь разделить. Если он, например, врач – прийти и осмотреть.

Илья Вевюрко: Безусловно.

Мир скорее похож на подростка

Софья Андросенко: Вообще община – это ведь тоже не только про единство и не только про церковь, но и про христианина, про человека. Ещё одно понятие, которое у меня ассоциируется с Дитрихом Бонхёффером, – это совершеннолетнее христианство, христианство, с которым в ХХ веке что-то произошло или должно произойти. Тем более в XXI. Некоторые мыслители, например отец Александр Мень, даже говорили о наступлении в XX веке как бы Нового завета в Новом завете: закончилась эпоха изживания ветхозаветных акцентов в христианстве, они как бы потеряли силу в мире – и наступило время для разворачивания собственно новозаветного откровения в истории. Каков этот образ совершеннолетнего, новозаветного христианина в нашей современной, видимо, ещё постмодерновой эпохе?

Ксения Цветкова: Новозаветный христианин Бонхёффера – это христианин для другого, для других. Это человек, который живёт ответственно. В каком-то смысле которому не нужна «гипотеза Бога», такого «бога из машины», для того, чтобы объяснить что бы то ни было. Это человек, у которого нет готовых ответов на все вопросы, но который готов соотносить ту ситуацию, в которой он живёт, с тем, что сейчас Христос от него ждёт и куда его призывает идти.

Антон Тихомиров: Я бы не стал употреблять понятие «новозаветный», для меня «новозаветный христианин» – это христианин первых времён существования Нового завета, о которых мы мало что знаем. Что касается христианина современного мира, то это вопрос, который и меня в последнее время очень занимает, но скорее как проповедника. Как проповедовать современному человеку? И какого человека я бы хотел видеть в качестве слушателя своих проповедей? Здесь я согласен, что это человек, который точно не знает ответов на все вопросы. Но это не совсем то, что мы могли бы вычитать у Бонхёффера. Как жить, как если бы Бога не было, – не совсем его вопрос. Скорее наоборот: как жить, как если бы Бог было во всём? Но это не значит, что мы выносим Бога в некую исключительно метафизическую или трансцендентную сферу. Нет, различать божественное в голой повседневности – это как раз то, к чему призывают нас многие современные богословы, по крайней мере во второй половине XX века. Различать Бога среди повседневности – даже не в глубине бытия, как у Пауля Тиллиха, а именно здесь и сейчас в конкретных происходящих вещах. В этом смысле для меня очень важно, что не просто человек не знает ответов на все вопросы, но и таких ответов не существует – нет универсальных ответов, нет универсального образа Бога. В каждой ситуации человек соприкасается с Богом по-разному, в каждой ситуации Бог открывается по-разному. Поэтому человек современного мира, человек эпохи постмодерна (о которой Бонхёффер ещё не совсем подозревал, его эпоха – это всё-таки ещё модерн) – это человек, который готов к совершенно разным образам Бога, порой абсолютно противоречивым, но который одновременно не боится противоречий. Это человек, который способен жить в противоречиях, переносить их и извлекать из них определённую энергию для жизни. Мне кажется, это было бы принципиально важно.

Ксения Цветкова: Не подумайте, что я цепляюсь к фразе «Бог во всём», но я бы её перефразировала: «Бог между всеми». Для Бонхёффера важна тема Христа как посредника.

Антон Тихомиров: Да, хорошая поправка, спасибо.

Ксения Цветкова: У меня не может быть отношений напрямую с кем бы то ни было, если между мной и этим человеком нет Христа. Мне кажется, это важный момент. Слово «христоцентричность» здесь даже не очень подходит – но у Бонхёффера есть такое понятие, как «Христос в центре». И для современного «новозаветного» христианина важно, что Христос в центре и Он единственный посредник. У Бонхёффера есть интересное рассуждение, что на призыв Божий каждый отвечает личностно: это такое одиночество перед Богом, когда ты сам говоришь «аминь» на его призыв, идёшь, от всего отказываешься, а в награду получаешь дар в сто крат больший – общность с теми, кто сделал такой же выбор.

Юлия Штонда: Я бы уточнила, что Бонхёффер в письмах, опубликованных в сборнике «Сопротивление и покорность», говорит скорее не о совершеннолетнем христианстве, а о мире, ставшем совершеннолетним. Современный мир ставит перед нами новые вызовы. Уже не единожды в нашем разговоре прозвучала мысль о том, что не на все вопросы современный христианин должен иметь ответы – но тем не менее Бонхёффер на них отвечал! Он очень высоко оценивал жизнь и вызовы прогресса. Хотя Юрген Мольтман, уже размышляя по поводу оценок Бонхёффера, говорит, что если посмотреть на современный мир, то не такой уж он и совершеннолетний – он скорее похож на подростка. Мы снова сталкиваемся с теми же вопросами о религиозности, с «метафизическим» восприятием Бога как чего-то, не связанного с моей конкретной жизнью. И те вопросы, которые задаёт Бонхёффер: кто для нас Христос сегодня, что для нас христианство сегодня, – это то, на что нужно отвечать, уже опираясь на опыт христиан ХХ столетия. Важно воспринять и опыт созидания общины пастором Дитрихом Бонхёффером. Такое впечатление, что до сих пор именно эта сторона его жизни не осмыслена исследователями. 

Фото: FreePik

Есть сегодня и новые вызовы – например, искусственный интеллект. Можно вообще разучиться думать. О глупости Бонхёффер тоже говорил, помните, что глупость – это грех. И сегодня это актуально: легко не думать, передавать кому-то свою ответственность…

Илья Вевюрко: Теперь уже чему-то.

Юлия Штонда: А важно как раз, опираясь на его опыт, учиться и думать, брать на себя ответственность и совершать какие-то выборы, не бояться этого и иметь любовь. Уже в диссертации он пишет о христианской любви как о том качестве, которое созидает христианскую общину и различает личность и массу. В массе нет личности, а в христианском сообществе, в общине как раз важно, чтобы личность каждого человека была проявлена. Для меня это такой вопрос, с которым уже дальше как-то идёшь и думаешь: а как в моей жизни эта Христова любовь проявляется? Для современного человека и христианина это звучит как вызов, на который хочется отвечать.

Илья Вевюрко: Христиан по-немецки – это христ. Я очень благодарен немецкому народу за то, что он сохранил это слово. Поэтому известное сочинение Ницше можно переводить и как «Антихристианин», и как «Антихрист». Он намеренно вставил туда этот смысл и эту двойственность. То есть немецкий язык очень хорошо нам показывает, что христианин должен быть Христом. Не только Христос – посредник между нами, но и мы должны быть христами друг для друга и для мира. Этот призыв, адресованный христианину, хорошо чувствовала древняя церковь. В основе идеи обожения лежит этот опыт призванности. И я думаю, что когда Бонхёффер говорит, что Христос существует для других, Христос так пришёл в мир, совершил такой кенозис, что Он был здесь не для себя. Он не как царь пришёл воцариться и получить положенные ему награды. Как у апостола говорится о Христе, что Он «вместо предлежавшей Ему радости претерпел крест, пренебрегши посрамление, и воссел по правую сторону престола Божия» (Евр. 12:2). Он полностью истощил Себя, пришёл для других. И христианин должен следовать по Его стопам в этом – истощить себя для других. Это основная мысль Бонхёффера, когда он говорит о Христе.

Софья Андросенко: Получается, совершеннолетним должно стать христианство. Мир может глупеть, идти в какую-то другую сторону, но главный вопрос – становится ли человек новозаветным и может ли он говорить со властью от Бога, устанавливать власть Христа. Это не вопрос только пастора – это вопрос всякого христианина. Если он христ – значит, он призван быть носителем этой власти. До самой этой постановки вопроса, что Бог и везде, и нигде, нужно было дорасти. Бердяев в книге «Дух и реальность» говорит, что нельзя реальность Духа пытаться описать как одну из реальностей мира сего. И Церковь в этом смысле нельзя описать как одну из реальностей мира сего. В этом вся сложность вопроса о Церкви – что она должна себя являть через эту власть христианина в данных неповторимых условиях.

Надеемся, наши размышления о жизни Бонхёффера помогут опереться на опыт, открытый в XX веке, всмотреться в него более внимательно, чтобы сделать новый шаг, не просто копируя какие-то решения, а вникая в то, что за ними стоит, что человеком движет.