Новость о том, что в Архангельском соборе Московского Кремля при проведении срочных ремонтных работ реставраторы обнаружили нетронутый саркофаг святого благоверного князя Дмитрия Ивановича Донского, который пролежал там 637 лет, требует особого пояснения.
Дело вовсе не в том, что саркофаг Дмитрия Донского считался утерянным: напротив, всем посетителям собора о местонахождении могилы святого князя указывали специальные таблички. Но вообще-то таблички были не совсем точными. Как выяснилось, все это время ученые и музейные работники были абсолютно уверены, что саркофаг князя находится в другом месте. Согласно старым архивным записям, когда-то давно саркофаг Дмитрия Донского аккуратно спрятали под саркофагом князя Ивана Красного. А в 1860-х годах эту конструкцию и вовсе подняли на уровень пола.
Но строители, начав срочный ремонт храма, разобрав кирпичные надгробия, обнаружили под полом три цельных белокаменных саркофага – князя Дмитрия Ивановича Донского, его отца князя Ивана Ивановича Красного и Углического князя Дмитрия Ивановича Жилки – в их первоначальном виде. То есть, получается, все это время князь спокойно лежал на своём законном месте, а строители в позапрошлом веке перезахоронили кого-то другого.
Правда, каменная крышка саркофага Дмитрия Донского, к сожалению, имела две поперечные трещины и грозила обрушиться внутрь. Но именно эта поврежденная плита сыграла на руку науке: она позволила заглянуть внутрь без варварского вскрытия.
Саркофаг и мощи благоверного князя Димитрия Донского. Фото: Сергей Власов / foto.patriarchia.ruВердикт антропологов и церковных специалистов однозначен: мощи святого благоверного князя, скончавшегося в 39 лет, сохранились практически полностью.
Именно поэтому церковь сегодня говорит не столько об историческом аспекте находки, сколько о духовном её значении, то есть речь идёт об обретении мощей святого благоверного князя, что, согласитесь, в условиях современных геополитических коллизий придаёт событию особый смысл и глубину. И заставляет нас снова и снова вспоминать заслуги князя, которые сводились не только к Куликовской битве.
* * *
Русский историк Сергей Соловьёв писал, что сражение на Куликовом поле имело прежде всего цивилизационное измерение: «Такой битвы, как Куликовская, ещё не бывало прежде на Руси; от подобных битв давно уже отвыкла Европа. Побоища подобного рода происходили и в западной её половине в начале так называемых средних веков, во время великого переселения народов, во время страшных столкновений между европейскими и азиатскими ополчениями: таково было побоище Каталонское, где полководец римский спас Западную Европу от гуннов; таково было побоище Турское, где вождь франкский спас Западную Европу от аравитян...».
Все сравнения неслучайны: подобно победе короля Карла Мартелла в битве при Пуатье, ставшей толчком к формированию французского рыцарства и самой Франции, победа над Мамаем стала фундаментом для возрождения самой русской государственности, казалось, навсегда уже растоптанной копытами монгольских коней.
За полтора века, прошедших после опустошительных набегов монголо-татарских завоевателей, русские княжества не исчезли, но превратились в «русский улус» Золотой Орды, а князья из рода Рюриковичей были инкорпорированы в ряды ордынской аристократией, став неотъемлемой̆ частью «вертикали власти».
Кстати, впоследствии это сыграет на руку России: именно благодаря космополитичности правящего класса Орды многие знатные татарские мурзы перешли на службу к московскому царю, став основоположниками многих русских дворянских родов. Достаточно вспомнить такие фамилии, как Карамзины, Шереметевы, Тургеневы, Юсуповы.
Но в те годы русским князьям нравилось ощущать себя частью непобедимой Орды, нравилось участвовать в интригах при дворе великого хана и торговаться за тарханные ярлыки на княжение, покупая себе должности, и они не видели в подобной торговле ничего предосудительного, ведь должности ханских наместников покупались и продавались во всех улусах необъятной монгольской империи – от Китая до самого Крыма. С точки зрения хана, это была самая простая и эффективная система управления разноязыкими провинциями: стравливая друг с другом местные кланы, хан не только получал максимум налогов, но и предотвращал появление заговоров и какой-либо национальной оппозиции.
Но все правила игры смешала прокатившаяся в середине века по странам Азии и Европы пандемия чёрной чумы. Из-за мора в Москве пресеклась старшая ветвь наследников Ивана Калиты – с интервалом в полтора месяца скончались сам великий князь московский Семён Иванович Гордый и два его сына – первые претенденты на престол.
Следом, уже во вторую волну пандемии, погибла и вся семья среднего сына Калиты – князя Ивана Ивановича Красного. В живых каким-то чудом остались только двое его малолетних сыновей – будущий князь Дмитрий Донской да его брат Иван, будущий князь Звенигорода.
* * *
Мальчишки росли сиротами, но не сами по себе, а на попечении опекуна и духовного отца – святителя Алексия, митрополита Киевского и всея Руси. В миру его звали Елевферий Фёдорович Бяконт, и он был сыном прославленного московского воеводы Фёдора Бяконта, чьё надгробие и сегодня можно увидеть в древнем некрополе Донского монастыря.
Икона с изображением святителя Алексия. Фото: храм Николы в Толмачах, Никольский приделБратья Алексия служили воеводами в Костроме и по «другим землям», а сам Алексий стал первым русским священником, утверждённым Константинополем в сане русского митрополита после смерти грека Феогноста. Искусный дипломат, он знал и реалии ханского двора, и в Сарае-бату бывал не раз.
В августе 1357 года его призвала ко двору сама ханша Тайдула, мать правящего хана Джанибека, которую святитель Алексий исцелил от глазной болезни. В благодарность Тайдула выдала святителю ярлык, освобождавший от всех даней и налогов, введенных против Церкви её покойным мужем ханом Узбеком, насаждавшим в Орде ислам.
И Алексий прекрасно видел, какие неисчислимые бедствия приносит родной земле алчность ордынских ханов и князей-временщиков.
Автор Новгородской летописи свидетельствует, что пандемия «чёрного мора» скоро вызвала голод во многих русских княжествах: «Мор бысть силен на людях... на Костроме и Ярославле и в Галиче и на Плесе Суздальской земле..., а всякое жито под снег полегло, некому жати, люди померли...».
Однако бедствия на этом не закончились. Летом 1364 года после суровой снежной и продолжительной зимы началась необычайная жара, засуха и духота: «В солнце черно аки гвозди, и мгла великая стояла около двух месяцев... Леса и болота и земля горяше и реки пересохша, иные же места водные до конца исхоша и бысть и страх и ужас».
Но ордынские баскаки и князья-временщики ничего не хотели слышать о снижении налогов. Разговор был коротким: нет хлеба – продавай детей в рабство. И крестьяне были вынуждены отдавать детей, под угрозой полного истребления деревень.
Надменным свидетелем этой русской трагедии стал сам поэт Франческо Петрарка, который в письме к своему другу генуэзскому епископу Гвидо Сетте писал о заполонивших улицы Венеции славянских рабах, которых привозили из Крымского ханства работорговцы-генуэзцы: «Оттуда, откуда прежде обычным делом было прибытие ежегодно в этот город (Венецию) на судах огромного урожая хлеба, теперь точно так же прибывают суда, отягчённые грузом, который побуждаемые нуждой продают родственники. И вот уже непривычного вида и неисчислимое скопище немощных людей обоего пола этот прекрасный город скифским обличием и безобразным сбродом – как чистейший источник мутным потоком – поражает...».
Но если Петрарка замечал только безобразных пришельцев, то для святителя Алексия работорговля была самым позорным пятном.
Алексий увидел, как начавшаяся в Орде после смерти хана Джанибека смута – «великая замятня» – между наследниками ханского престола даёт русским землям редкий шанс объединить разрозненные княжеские дома и построить свою страну.
В то время основным держателем ярлыка на великое княжение владимирское и главным претендентом на лидерство в Северо-Восточной Руси был суздальский князь Дмитрий Константинович Старший.
Но святитель Алексий по вполне понятным причинам решил сделать ставку на своего воспитанника – князя Дмитрия. И в 1363 году он оформил ярлык на великое княжение на имя Дмитрия Ивановича, которому тогда только что исполнилось 13 лет – возраст совершеннолетия на Руси.
Портрет князя Дмитрия Донского из «Царского титулярника». Фото: общественное достояниеКняжеский конфликт, чреватый новой усобицей, удалось предотвратить путем дипломатии – при посредничестве святителя Алексия Дмитрий Константинович уступил Дмитрию Ивановичу не только великокняжеский стол, но и свою 13-летнюю дочь княжну Евдокию (или Авдотью).
В «Слове о житии и о преставлении великого князя Дмитрия Ивановича, царя русского» говорится: «Когда же исполнилось ему шестнадцать лет, привели ему в невесты княгиню Авдотью из земли Суздальской, дочь великого князя Дмитрия Константиновича и великой княгини Анны. И обрадовалась вся земля свершению их брака. И после брака жили они целомудренно, словно златогрудый голубь и сладкоголосая ласточка, с благочестием пеклись о спасении своём, с чистой душой и ясным умом держа земное царство и готовя себя к небесному».
Этот союз был счастливым и многодетным. Великая княгиня Евдокия Дмитриевна Московская также причислена к лику святых и сейчас признаётся небесной покровительницей Москвы.
* * *
Едва был сглажен конфликт с Суздалем, как началась жестокая распря с Тверью. Князь Михаил Александрович Тверской, заключив союз с Великим княжеством Литовским и Смоленским княжеством, попытался оспорить у Дмитрия Ивановича великое княжение владимирское.
Михаил Александрович, умело используя в собственных интересах «великую замятню», четыре раза получал в Орде у хана Мюрида ярлык на великое княжение, но ни утвердиться на владимирском столе, ни победить Москву так и не смог. В итоге тверичи вместе с литовцами организовали несколько карательных походов на Москву.
Первый состоялся в 1368 году, когда в битве у Тростенского озера (это в Рузском городском округе Московской области) союзники во главе с великим князем литовским Ольгердом полностью уничтожили московский сторожевой отряд, состоящий из москвичей, коломенцев и дмитровцев. Но на этом фактор внезапности был исчерпан. Предупреждённый воинами о нападении Литвы, Дмитрий Иванович с дядей своим, князем Владимиром Андреевичем Храбрым, с боярами и митрополитом Алексием заперся в Москве и «засел в осаде» в Кремле.
Три дня князь Ольгерд безуспешно стоял под Москвой, но брать штурмом хорошо укреплённый город не решился. «Предав огню и мечу» московский посад и все московские окрестности, Ольгерд бесславно отступил, в отместку захватив с собой множество людей и скота.
Что ж, как говорится, долг платежом красен.
В 1370 году князь Дмитрий Иванович решил дать «ответку» Твери. Но не особенно удачно. Князь Михаил Александрович Тверской снова призвал на помощь литовского князя Ольгерда и смоленского князя Святослава. В декабре 1370 года союзники вторично осадили Дмитрия Ивановича в Москве. На сей раз они простояли под московскими крепостными стенами уже не три, а восемь дней, но так и не отважились пойти на приступ.
Наконец, в 1372 году князь Ольгерд снова двинулся на Москву, однако Дмитрий Иванович встретил его у города Любутска. И стороны заключили «вечный мир», который литовцы не преминули первыми нарушить – как только у Москвы обострились отношения и с Ордой.
* * *
Интересно, что в то время, когда шли войны с Литвой, союзником митрополита Алексия был и крымский военачальник Мамай – один из самых влиятельных и богатых вельмож Орды, зять хана Бердибека, которого он сам же и посадил на престол в Сарае.
Мамай и сам был бы не прочь стать ханом, но, не будучи чингизидом – прямым потомком Чингисхана по рождению, – он не имел права претендовать на ханский престол и поэтому был вынужден править через подставных лиц, занимая пост «бекляри-бека», то есть главы ханской администрации.
Мамай был многим обязан и русскому митрополиту – например, именно по воле святителя Алексия юный князь Дмитрий Иванович стал платить дань хану Абдаллаху (ставленнику Мамая), а не его сопернику хану Мюриду. Возможно, именно это и способствовало тому, что хан Мюрид вскоре был убит в ходе очередного дворцового переворота.
Но всё изменилось в 1374 году, когда очередной претендент на ханский престол выгнал из столицы «серого кардинала» Орды. Мамай был вынужден бежать в родной Крым, где начал строить планы реванша. Требовались деньги на покупку войск, и беглый «бекляри-бек» потребовал у Дмитрия Иоанновича заплатить дань за несколько лет вперёд. И неожиданно получил отказ.
Что ж, в ответ Мамай выдал ярлык на великое княжение Тверскому князю Михаилу Александровичу.
Но Дмитрий собрал силы со всей Северо-Восточной Руси, осадил Тверь и принудил Михаила отказаться от его претензий. Когда соединённая рать русских князей осадила Тверь, князь Михаил Александрович, «видя свое изнеможение, понеже вся Русская земля восстала на него», покорился Дмитрию Ивановичу и заключил с ним мир.
По заключённому договору Михаил Александрович, который был на 17 лет старше Дмитрия Ивановича, признал себя «младшим братом» своего племянника. Михаил Александрович стал последним владетельным князем Твери, в течение ряда лет пытавшимся с оружием в руках оспорить у правителя Москвы титул великого князя Владимирского.
Иллюстрация из Лицевого летописного свода XVI века «Михаил Александрович гневается на Дмитрия Донского». Фото: runivers.ru* * *
Узнав о победе Москвы над Тверью, ордынцы совершили нападение на Рязанское княжество, а их конные отряды приблизились к московским владениям. По словам летописца, «Дмитрий Иванович собрался со всею силою своею и стоял у реки Оки».
Русские полки простояли на «берегу» всё лето и «татар не пустиша». Зато в следующем 1376 году Дмитрий Иванович сам ходил в поход за Оку – на Волжскую Болгарию. Казанцы выплатили огромный по тем временам выкуп – пять тысяч рублей. Впечатление от той победы было огромным: ордынцев начали быть в их собственных владениях.
Уже в 1377 году на Нижний Новгород двинулся ордынский царевич Арапша (или Араб-Шах). Русские воеводы, не приняв необходимых мер к предупреждению неожиданного нападения ордынцев, потерпели сокрушительное поражение и у берегов реки Пьяни. Одновременно другая ордынская рать напала на Переяславль-Рязанский и разрушила его.
Воодушевленный победой Мамай в следующем 1378 году послал уже на саму Москву новое войско во главе с мурзой Бегичем.
* * *
Навстречу Бегичу выступил сам великий князь. Его войско перешло Оку, по которой проходила граница между Московским и Рязанским княжествами, и встретило врага на реке Воже, её правом притоке.
Несколько дней войска стояли по разные стороны реки Вожи. Затем 11 августа татары решили форсировать реку, выбрав для этого участок реки, оставленный русскими без защиты. Но это была уловка – на том берегу в засаде татар ждали дружинники Дмитрия Донского. Выждав, когда передовая часть конницы переправилась через реку, а основная находилась в воде, русские полки атаковали монголов с трёх сторон. Атака была гибельной для беспечных татар, которых добивали прямо в воде, не давая им выбраться на берег. Татары обратились в бегство.
На следующий день войска великого князя двинулись следом за противником, но обнаружили только брошенные шатры и телеги: остатки татарского войска бежали в Орду.
* * *
В 1380 году Мамай объявил о новом походе на Русь. Причём в этот раз на кону стоял сам вопрос жизни и смерти русских княжеств.
Мамай осознал, что патриарх Алексий и Дмитрий Иоаннович не просто взбунтовались против слишком большой дани, – нет, они сломали сам механизм власти Орды, позволявший ханам легко перемалывать покорённые народы. Взамен они создали нечто иное – прекрасный образ православной Русской державы, способной стать родным домом для всех народов. Поэтому, с точки зрения Мамая, да и любого другого ордынского вельможи, русские князья подлежали поголовному истреблению – как носители самой опасной идеи.
* * *
Момент для нападения, как казалось Мамаю, был самым благоприятным. В 1378 году скончался митрополит Алексий. Присланного из Константинополя на его место митрополита Киприана – выходца из Болгарии – Дмитрий Иванович не принял. По приказу князя дружинники перекрыли все дороги, чтобы не пускать митрополита в столицу. Однако Киприан и его свита окольными путями сумели добраться до Москвы, где митрополит был немедленно схвачен и брошен в темницу.
Хан Тохтамыш. Фото: Zafarnama / WikipediaО своих злоключениях митрополит Киприан сам написал в письме своим московским друзьям – преподобным Сергию Радонежскому и его племяннику Феодору Симоновскому.
«Не утаилось от вас и от всего рода христианского, как обошлись со мной, – как не обходились ни с одним святителем с тех пор, как Русская земля стала. Я, Божиим изволением и избранием великого и святого собора и поставлением вселенского патриарха, поставлен митрополитом на всю Русскую землю... И ныне поехал было со всем чистосердечием и доброжелательством к князю великому (Дмитрию Ивановичу. – Авт.), и он послов ваших разослал, чтобы меня не пропустить, и ещё заставил заставы, отряды собрав и воевод перед ними поставив; и какое зло мне сделать, а сверх того и смерти предать нас без милости, – тех научил и приказал. Я же, о его бесчестии и душе больше тревожась, иным путём прошёл, на своё чистосердечие надеясь и на свою любовь, какую питал к князю великому, и к его княгине, и к его детям. Он же приставил ко мне мучителя, проклятого Никифора. И осталось ли такое зло, какого тот не причинил мне! Хулы и надругательства, насмешки, грабёж, голод! Меня ночью заточил нагого и голодного. И после той ночи холодной и ныне страдаю. Слуг же моих – сверх многого и злого, что им причинили, отпуская их на клячах разбитых без сёдел, в одежде из лыка, – из города вывели ограбленных и до сорочки, и до штанов, и до подштанников; и сапог, и шапок не оставили на них!».
Заключается это послание анафемой великому князю: «Но раз меня и моё святительство подвергли такому бесчестию, – силою благодати, данной мне от Пресвятой и Живоначальной Троицы, по правилам святых отцов и божественных апостолов, те, кто причастен моему задержанию, заточению, бесчестию и поруганию, и те, кто на то совет давали, да будут отлучены и неблагословенны мною, Киприаном, митрополитом всея Руси, и прокляты, по правилам святых отцов!».
Другими словами, как считает большинство историков, князь Дмитрий Иоаннович был тогда отлучён от церкви и проклят. Но, судя по дальнейшим событиям, это проклятие так и осталось частным мнением Киприана, то есть его письмо в храмах публично не читалось и имя князя не подвергалось никаким бесчестиям.
То ли преподобный Сергий с своим племянником поостерёгся ссориться с князем, то ли они понимали, что смута в церкви может разрушить тот хрупкий фундамент русской державы, что заложил митрополит Алексий.
Сам же Дмитрий Иоаннович в то время попытался решить вопрос с митрополитом в свою пользу, отправив в Константинополь богатое посольство во главе с архимандритом Чудова монастыря Михаилом, который и должен был стать новым митрополитом – разумеется, за хорошую взятку. В церковную историю этот человек вошёл как «Митяй», что весьма красноречиво свидетельствовало о подлинном отношении русского духовенства к княжескому избраннику.
Михаилу-Митяю так и не удалось занять митрополичью кафедру. По дороге в Константинополь он неожиданно скончался – скорее всего, от отравления. Тогда свита Михаила-Митяя решили избрать другого кандидата из сопровождавших его клириков – дескать, зря что ли такой путь проделали?!
Новым митрополитом был назначен архимандрит Пимен, игумен Горицкого монастыря в Переславле-Залесском (Киприан же был переназначен в митрополита Литвы и Малороссии).
Но Дмитрий Иоаннович не принял Пимена, отправив его в тюрьму. Видимо, князь подозревал, что за отравлением Митяя стоит как раз архимандрит Пимен со своей камарильей.
Именно в этот момент Мамай и организовал карательный поход на Москву, решив, что от «проклятого» Дмитрия Иоанновича отвернутся все русские князья.
* * *
В «Сказании о Мамаевом побоище» красочно описано, как накануне Куликовской битвы князь Дмитрий Донской – из-за отсутствия в Москве митрополита – отправился за благословением в Троице-Сергиеву лавру к самому «игумену земли русской» преподобному Сергию Радонежскому. И получил от преподобного персональный наказ:
– Пойди, господин, на поганых половцев, призывая Бога, и Господь Бог будет тебе помощником и заступником!
Правда, в действительности преподобный Сергий Радонежский не благословлял князя на битву с Мамаем. И дело тут не столько в анафеме, сколько в том, что летом 1380 года преподобного просто не было в Троицкой обители.
Скорее всего, русские полки благословил преподобный Феодор Симоновский – сын старшего брата преподобного Сергия и будущий архиепископ Ростовский, основатель монастыря в обители Успения Божьей Матери в Новом Симонове.
Интересно, что этот монастырь находятся как раз по дороге на Коломну, где был назначен сбор русских ратей. Если бы московские полки пошли в Троицкую обитель, им бы пришлось делать приличный крюк, увеличив свой маршрут более чем в полтора раза.
Между тем сборы на войну требовали большой спешки – князь Дмитрий Иоаннович намеревался захватить Мамая врасплох.
* * *
Впрочем, это оказалось не так уж и трудно. Мамай в лучших татарских традициях дал русским как бы последний шанс одуматься, послав приглашения всем князьям присоединиться к нему в его походе против Москвы.
Откликнулся только один князь – рязанский. Да и тот в итоге оказался агентом Дмитрия, слив в ставку русских князей информацию, где именно Мамай будет ждать своих союзников-рязанцев и полки литовского князя. Именно туда – к слиянию реки Непрядвы с Доном – и пошёл Дмитрий Иоаннович со своим войском. Якобы рязанцы спешат на помощь. Причём сам князь переоделся простым ратником, чтобы его не узнали разведчики татар.
Уловка сработала. Ничего не подозревающие татары позволили русскому войску подойти и занять идеальное место для битвы – возвышенность на болотистом Куликовом поле (кулик – птица, которая селится только на болотах), которую с трёх сторон прикрывали широкие реки. И не позволяли таким образом татарам применить свой излюбленный приём окружения войск противника лёгкими конными отрядами.
Картина А. Ивона «Куликовская битва». Фото: Большой Кремлёвский дворецДругой вопрос: как заставить татар пойти в атаку на ставшую в глухую оборону пехоту, ощетинившуюся длинными копьями?
Очень просто. Рано утром Дмитрий Иванович во главе конников Сторожевого полка (по сути, это были разведчики, прокладывавшие дорогу основным силам) сам напал на лагерь ордынцев. И разъярённый Мамай был вынужден начать сражение в явно невыгодной для себя позиции.
Атака велась вслепую – без разведки местности, и только этим и можно объяснить, что опытные ордынцы прошляпили, что в зелёной дубраве, оставшейся у них за спиной, притаилось более 15 тысяч закованных в сталь конных дружинников во главе с князем Владимиром Андреевичем Серпуховским и опытным воеводой Дмитрием Михайловичем Боброком-Волынским.
Едва татары попытались прорвать оборону на слабом правом фланге (Дмитрий Иоаннович намеренно поставил там меньше дружинников), как ордынцы влетели в болото.
Началась свалка, и тут в тыл татарам обрушился бронированный кулак Засадного полка. Войско Мамая было разгромлено полностью. Мамай с небольшим количеством воинов бежал с поля боя.
Позже его убьют по приказу нового хана Тохтамыша, который два года спустя после битвы на Куликовом поле захватит и сожжёт Москву.
Но даже уничтожение Москвы ничего уже не могло изменить.
* * *
Да, Россия не сразу освободилась от вассальной зависимости от Орды. Но с работорговлей, а также с «русским улусом» и торговлей ярлыками было покончено. В огромной империи, как бы выразились сегодня, наступил «многополярный мир». А значит, дни гегемона были уже сочтены.