Судьба Гвидо Морселли стала почти неотделима от сопровождавшего её издательского парадокса: одному из самых оригинальных итальянских прозаиков XX века при жизни не удалось опубликовать ни одного из романов, благодаря которым его помнят сегодня.
Однако посмертная известность грозит свести образ Морселли к символу отвергнутого писателя. Между тем он был гораздо более значительной фигурой: уединённым интеллектуалом с необычайно широким кругом интересов, способным обращаться к философии, богословию, истории, политике и науке, чтобы ответить на такие основополагающие вопросы, как: на что способен человек перед лицом зла; насколько свободен исторический процесс; возможно ли продолжать верить, подвергнув веру критическому испытанию?
Морселли родился в 1912 году в Болонье, а вырос в Милане – в семье, принадлежавшей к высшим слоям буржуазии. Смерть матери, произошедшая, когда ему было двенадцать лет, и сложные отношения с отцом глубоко повлияли на развитие его личности. В 1935 году он окончил юридический факультет, подчинившись ожиданиям семьи, хотя его самого уже тогда привлекали философия и литература. После недолгой работы и военной службы Морселли избрал жизнь, целиком посвящённую чтению и писательскому труду. Начиная с 1950-х годов он жил преимущественно в спроектированном им самим доме в Сассо-ди-Гавирате, среди лесов провинции Варезе. Его уединение отнюдь не было праздным: оно было наполнено чтением, ведением дневников, написанием эссе и романов.
При жизни Морселли опубликовал лишь эссе «Пруст, или О чувстве» (Proust o del sentimento, 1943) и философские диалоги «Реализм и фантазия» (Realismo e fantasia, 1947). Рукописи его художественных произведений издательства отвергали или оставляли без внимания. 31 июля 1973 года Морселли покончил с собой в Варезе. В 1974 году издательство Adelphi выпустило роман «Рим без папы»; вскоре последовали и другие книги, открывшие читателям уже сложившееся разнообразное и в то же время удивительно цельное творческое наследие.
Писатель Гвидо Морселли. Фото: общественное достояниеВ романе «Рим без папы» (Roma senza papa, 1966) изображена Церковь будущего, в которой понтифик покинул Ватикан и перенёс свою резиденцию в небольшой город Загароло. Действие происходит в конце XX века. Главный герой, швейцарский священник дон Вальтер, возвращается в Рим спустя много лет, надеясь получить аудиенцию у папы Иоанна XXIV. Однако перед ним предстаёт город, утративший прежнюю функцию религиозного центра и одновременно превративший богословские споры в разновидность бесконечного интеллектуального спектакля. Папа, по слухам, связанный с индийской теософкой, живёт вдали от Ватикана, разводит змей и избегает публичности.
Глазами дона Вальтера Морселли показывает Рим, охваченный богословскими модами, реформаторскими идеями, реставрационными проектами и новыми церковными языками. В университетах, монастырях, приходских домах и на церковных конгрессах сталкиваются самые причудливые доктрины: от радикального обновления христианства до попыток вернуть Церкви утраченную дисциплину. Однако эта сатира не направлена против христианства. Её мишенью становится прежде всего размножение религиозных идеологий и разрыв между тайной Бога и институтами, претендующими на право распоряжаться ею. Сам папа, лишённый римской монументальности, предстаёт одинокой и неуловимой фигурой. Поэтому роман можно читать не только как сатиру на церковное обновление, но и как размышление о том, способна ли вера сохраниться после разрушения привычных форм религиозного авторитета.
С такой же свободой Морселли обращается к истории в романе «Контр-прошлое ближайшее» (Contro-passato prossimo, 1969–1970), где Центральные державы побеждают в Первой мировой войне, а Европа вступает на путь, отличный от реально пройденного ею. Перелом в войне становится возможен благодаря операции «Эдельвейс» – разработанному австрийцами дерзкому военному плану, позволившему внезапно проникнуть в Северную Италию и разгромить итальянскую армию. Победа Австро-Венгрии и Германии не приводит, однако, к простому торжеству милитаризма: в послевоенной Европе возникает новое наднациональное объединение, связанное с именем Вальтера Ратенау и отдалённо напоминающее будущую европейскую федерацию.
Это не просто блестящий опыт альтернативной истории. Переворачивая произошедшее, Морселли ставит под сомнение мнимую неизбежность исторических фактов и показывает, насколько ход истории зависит от совпадений, ошибок и индивидуальных решений. Парадокс заключается в том, что вымышленный ход событий нередко кажется логичнее действительного. Тем самым Морселли полемизирует с почти религиозным преклонением перед свершившимся фактом, будто всё произошедшее непременно должно было произойти.
В романе «Коммунист» (Il comunista, 1964–1965) несогласие одного из руководителей Итальянской коммунистической партии становится отправной точкой одновременно политического и личного кризиса. Идеология изображается не как отвлечённая система, а как светская вера, организующая чувства, дисциплину и сознание, но способная вступить в противоречие с правдой человеческого опыта.
Книга Гвидо Морселли «Коммунист». Фото: Издательство AdelphiСамой тревожной вершиной прозы Морселли является роман Dissipatio H.G. (Dissipatio H.G., 1972–1973), завершённый в последний год его жизни. Его безымянный герой, живущий в вымышленном альпийском городе Хрисополисе, отправляется ночью к пещере с намерением утопиться в подземном озере. В последний момент он отказывается от самоубийства, но, вернувшись в город, обнаруживает, что всё человечество бесследно исчезло. Люди не умерли и не оставили тел: они словно испарились, тогда как созданный ими мир продолжает существовать. Электричество всё ещё работает, телефоны звонят, механизмы действуют, магазины и дома остаются нетронутыми.
Оставшись в одиночестве среди пустых городов, животных и продолжающих работать машин, герой превращается в свидетеля творения, освобождённого от человеческого присутствия. Сначала исчезновение людей кажется ему исполнением давнего желания избавиться от общества, но постепенно свобода оборачивается страхом и мучительной потребностью обнаружить хотя бы одного другого человека. Он посещает больницы, дома и учреждения, прислушивается к звукам и пытается понять, почему единственным исключением из всеобщего исчезновения оказался именно он. Морселли переворачивает традиционное апокалиптическое повествование: конец наступает не для мира, а для человечества. Абсолютное одиночество приобретает метафизическое и почти богословское значение, оставаясь в напряжённом пространстве между судом, освобождением и страхом.
Для понимания религиозного измерения творчества Морселли особенно важно произведение «Вера и критика» (Fede e critica, 1955–1956), написанное в середине 1950-х годов и опубликованное посмертно. Это не апология и не успокоительный рассказ об обращении. Перед нами анализ возвращения к состоянию «религиозного человека», совершённого разумом, не желающим отказываться от сомнения. Морселли размышляет о молитве, милосердии, первородном грехе, Троице и прежде всего о соблазне и тайне зла. Вера не упраздняет вопрос Иова: скорее, она рождается из решения не уклоняться от него. Поэтому критика и религия оказываются не противоположностями, а двумя устремлениями сознания, отвергающего как самодовольное неверие, так и слишком лёгкие оправдания страдания.
В этом контексте следует рассматривать рассказ «Великая встреча» (Il Grande Incontro, предположительно 1955–1956), предваряющий некоторые мотивы, позднее развитые в романе «Рим без папы». Морселли воображает тайную беседу, состоявшуюся в юбилейном 1950 году между Пием XII и Джугашвили – высшими представителями двух, казалось бы, непримиримых миров: римского католицизма и советского социализма. Советский вождь предлагает понтифику заключить союз между Москвой и Ватиканом, исходя из пугающего сходства двух централизованных и претендующих на универсальность систем. Появление двойника Пия XII придаёт разговору ещё более зловещий и почти апокалиптический характер, превращая политические переговоры в испытание духовной власти. Фантастический сюжет позволяет сопоставить духовную и политическую власть, христианский универсализм и революционный мессианизм, веру и идеологию. Это короткий, парадоксальный и одновременно чрезвычайно насыщенный рассказ, в котором уже проявилось самое характерное свойство Морселли: заставлять величественные идеи воплощаться в конкретных людях, подвергая их испытанию иронией, совестью и историей.
Предлагаю читателям «Стола» этот рассказ в своём переводе.
Великая встреча
Телефонный аппарат ослепительной белизны негромко зазвонил на письменном столе. Рука, почти столь же белая, протянувшаяся к трубке, едва заметно дрогнула. На другом конце провода, из приёмной, следующей за залом аудиенций и двумя окнами выходящей во двор Бельведере, голос, скрывая волнение под покровом почтительности, произнёс:
– Он прибыл.
Дверь, скрытая под штофной обивкой стены, отворилась; её распахнула рука прелата, несшего дежурство, и тотчас же исчезла. Оба – высокие, прямые – оказались лицом к лицу и долго смотрели друг на друга: могущественные среди сильных мира сего, почитаемые среди земных величеств, каждый из них был живым символом для бесчисленных народов. Молчание обрело почти священную напряжённость; казалось, оно вместило в себя необозримые пространства и времена; казалось, оно распростёрлось над всем миром, над народами, ещё не ведавшими происходящего, но уже незримо присутствовавшими и томительно ожидавшими исхода встречи.
Папа Римский Пий XII. Фото: Michael Pitcairn / WikipediaОдеяние первого мягко отливало матовой слоновой костью; мундир вошедшего был сер, прост и сурово воинственен. Они почти одновременно опустились в кресла у письменного стола – с неторопливостью, свойственной людям преклонных лет.
– Прежде всего расскажите Нам, Ваше Превосходительство, о Вашем путешествии, – начал первый.
Другой ответил кратко. Он тоже говорил по-французски, без всякого усилия, с жёстким и вместе с тем музыкальным акцентом.
– Отчасти морем, отчасти самолётом, – пояснил он. – Уверен, что моё пребывание инкогнито останется тайной между Вашим Святейшеством, мною и моим послом в Риме.
Под широкими жёсткими усами его рот сохранял ещё молодое выражение; в маленьких чёрных глазах светились жадный ум и расчётливая хитрость.
– Поистине удивительны обстоятельства этого посещения, – вновь заговорил Человек в белом. – Но ещё удивительнее само посещение, его вдохновение… Наше сердце исполнено глубокой радости, ибо Мы видим в нём явный, Мы бы даже сказали – решающий знак Божественной благости в этот юбилейный год, год благодати и чудес…
Однако елейность этих слов не могла скрыть иного удовлетворения, тайной мысли о торжестве.
Собеседник улыбнулся и слегка склонил голову – то ли с иронией, то ли с вежливым согласием.
– Весть о Вашем прибытии вселила в Нас неизречённую надежду; и кто знает, быть может, уже завтра миллионы грудей вознесут гимн облегчения и благодарности… Господин Маршал, Мы слушаем Вас с радостью, с доверием и с отеческим попечением.
Тот извинился: он предпочитает перейти прямо к делу – как человек действия, а не дипломат, – и намерен говорить с предельной откровенностью. Его Святейшество должно располагать всеми сведениями, необходимыми для оценки предложения, которое он собирается сделать, – предложения чрезвычайно важного. Разумеется, всё сказанное должно остаться в строжайшей тайне, словно речь идёт о том, что услышано на исповеди…
Чёрные проницательные глаза иностранца насмешливо и дерзко прищурились.
Его страна – более того, весь коммунистический мир – готова. Стоит ему лишь отдать приказ – и в движение придёт вся его необъятная мощь. Солдаты, танки, самолёты, подводные лодки, особые виды оружия… Названия и цифры этого грозного перечня он произносил спокойно, беспощадно, размеренно.
– Но это лишь одна сторона нашей силы. Мы способны достичь любой точки мира и решиться на всё. Наше государство – не только величайшая империя, какую когда-либо знало человечество; оно располагает самой тонкой и самой дерзкой политической практикой. Ваш Макиавелли уже превзойдён, – закончил посетитель, вновь улыбнувшись. – Ваше Святейшество позволит представить Вам одного из моих спутников?
Вошедший офицер неподвижно застыл по стойке смирно. Это был высокий худощавый человек с орлиным тонким носом, на котором держались очки с прямыми дужками. Прозвучала команда. Несколькими быстрыми движениями офицер сбросил длинную шинель, затем распустил скрытую под нею белую сутану, опустившуюся до самых ног.
Его Святейшество тихо вскрикнул. Перед Ним стоял он сам – точное, почти галлюцинаторное отражение его собственного облика. Скорбная тень Феликса V, словно вызванная дьявольским обманом, на мгновение незримо присоединилась к этой необычайной встрече.
– Простите меня, Ваше Святейшество, – продолжил посетитель с едва заметной насмешкой. – Дмитрий Иванович, бывший иезуит и Ваш совершенный двойник, уже сегодня мог бы стать истинным и единственным папой; тогда как Вы, после совершенно безболезненной инъекции, которую он же Вам сделает, покорно отправились бы вместе со мной в Москву. Но я позволил себе эту демонстрацию лишь затем, чтобы показать Вам действенность наших методов и убедить Вас: для нас не существует препятствий, способных нас остановить.
По знаку Маршала Дмитрий вновь облачился в форму и вышел.
– Признаю, подобная подмена была бы сопряжена с известными неудобствами. Гораздо предпочтительнее достичь соглашения с подлинным Римским Папой – единственной властью, которая действительно может соперничать с моей... Ваше Святейшество, Вы меня слушаете?
Бледный, с чуть влажным лбом, но спокойный, почти бесстрастный, Человек в белом не отрывал взгляда от распятия, стоявшего в углу письменного стола. Он слушал.
– Для нас не существует препятствий, – повторил другой. – Но нашему режиму необходимо упрочить себя. Всемирное распространение наших идей, широта и быстрота наших завоеваний – несомненно, важные преимущества. Однако этого недостаточно. Меня заботит их прочность, их долговечность. Я предлагаю Вам фактическое примирение; от Вас же прошу совета. В сущности, наши два государства во многом похожи.
Не поворачивая головы, Первый медленно произнёс:
– Что может быть общего между Кафедрой Петра и властью, основанной на насилии и беззаконии, готовой прибегнуть к святотатственному принуждению?..
– Кое-что всё же есть, – дерзко возразил собеседник. – Вселенскость. Непримиримость. И, наконец, патология: ереси, расколы. Разве не примечательно сходство между троцкистским уклоном и янсенизмом? Между Тито и Генрихом VIII – двумя раскольниками, одержимыми жаждой самостоятельности? Папство всегда выходило победителем из своих кризисов – я это знаю. Именно поэтому я здесь: предлагаю договор о взаимном признании наших сфер интересов и прошу Вашего дружеского содействия. Я уже пользовался услугами американских инженеров и немецких учёных; теперь намерен воспользоваться опытом и искусством Вашей иерархии. Уверен, что моя откровенность будет Вами оценена. Я хотел бы, чтобы Вы, со всеми необходимыми предосторожностями, направили к нам небольшую группу специалистов – пока что из руководителей Конгрегации Propaganda Fide и Государственного секретариата. На нашу осмотрительность, на наше умение хранить тайну Вы можете положиться полностью: в этом искусстве нам нет равных. Не стану скрывать: моё правительство переживает весьма серьёзные внутренние трудности. Если мы их преодолеем – тем лучше. Если же нет, понадобится отвлекающий манёвр – любой ценой. Вы понимаете, что я имею в виду? Ваше согласие способно предотвратить катастрофу.
Генеральный секретарь ЦК ВКП (б) Иосиф Виссарионович Сталин. Фото: Евгений Халдей / РИА Новости– Не искушай Господа Бога твоего. Так сказано в Писании.
В этих словах звучали и горечь, и гнев, но ещё сильнее – непреклонная решимость.
– Перед нами открывается путь к мирному сосуществованию, – возразил Маршал, нервно теребя густые кустистые усы. – Отказ будет означать войну – в самом ближайшем будущем. Третью мировую войну. Если Вы действительно предпочитаете мир – докажите это!
Левая рука папы, украшенная перстнем, поднялась в жесте сурового протеста – в том самом жесте, которым некогда предавали анафеме, осуждая человека и во времени, и в вечности. Но почти тотчас рука вновь опустилась на стол, и лёгкое движение пальцев словно сопровождало слова, последовавшие затем, – спокойные, почти ласковые; ласковые до такой степени, что смысл их казался невероятным.
– Мы надеялись и молили о чуде покаяния, о возвращении. Но вместо этого... вместо этого, сын Мой, ты пришёл, чтобы оскорбить Нас, чтобы угрожать преступным посягательством на свободу и даже на самую жизнь Пастыря. Более того, бросая Нам вызов, ты ставишь перед Нами дилемму, которую считаешь неотразимой. Но тот выбор, о котором ты говоришь, существует лишь для мира, жалко мечущегося в своей суетности и немощи. Для Церкви Христовой его нет: для неё мир неотделим от своей противоположности. Святость есть воинство – бесстрашное, пламенное воинство, перед которым меркнет безрассудное рвение ваших приверженцев…
– В Польше, – перебил Маршал, – в Польше и Венгрии моя антирелигиозная кампания вырывает вас с корнем.
– Вы говорите это неосмотрительно. Именно в страдании и скорби своих чад Церковь утверждается и процветает. Слёзы и кровь невинных возвышают её. Желание мира свойственно земным державам. Вам самому он необходим, и потому Вы просите его у Нас. Вы проповедуете борьбу, но боитесь её. Церковь же не страшится борьбы: она призывает её, ищет её, желает её!
– Вот как! – воскликнул Маршал, искренне удивившись. – Значит, ваше учение – воинственное; вы сами ищете борьбы! Никогда бы не подумал. Неужели именно в этом и заключается тайна ваших побед?
– Торжество Церкви есть дело всемогущей Премудрости, – с неожиданной живостью ответил Человек в белом. – Но ваше предположение, хотя и продиктовано недоброжелательностью, всё же не совсем лишено основания, господин Маршал.
Посетитель поднялся с места и, возбуждённо шагая по комнате, произнёс:
– Моё государство достаточно могущественно, чтобы его армии достигли этих стен всего за несколько дней. И этот дворец не будет пощажён. Мы не страдаем суеверными предрассудками. Мы не поступим так, как поступили немцы. Знайте это.
– Врата ада не одолеют её. Если Мы и скорбим о новой войне, которую вы готовите, то лишь из сострадания к людям – и даже в этом... Ваши угрозы не смущают Нас; напротив, они укрепляют Нашу надежду на ещё невиданные милости и величие.
– Невероятно... — пробормотал собеседник после короткой паузы.
В его изумлении было что-то почти наивное. Тем временем голос, доносившийся из-за письменного стола, вновь зазвучал с прежней настойчивостью:
– В пламени битвы вера сияет ещё ярче... В Польше число верных за три года возросло приблизительно на миллион. Реформаты и иудеи ежедневно обращаются ко Христу. Мы презираем удобный мир, расслабляющую праздность…
– Так вы не хотите мира! Ради того, чтобы убедиться в этом, стоило приехать сюда из Москвы. Вы ввели в заблуждение даже меня, хотя моя разведка – самая совершенная из всех, какими когда-либо располагало какое-либо правительство.
– Высшие замыслы не открываются врагам. Они царят во мраке ночи – так учит один из пророков Ветхого завета.
– Я приехал к Вам лично, понимаете? Лично, чтобы сделать это предложение. И Вы его отвергаете, не так ли?
– Вы сами это сказали.
Наступило короткое молчание. Затем человек в сером вновь заговорил; в его голосе звучала едва сдерживаемая ярость, в которой всё ещё ощущалось разочарование:
– Вы ещё раскаетесь! Если моя пропаганда и не сможет рассказать об этой поездке, она прекрасно сумеет внушить всему миру, что именно Ваше Святейшество сорвало последнюю возможность разрядки... Ответственность за всё, что может произойти, в значительной мере ляжет на Вас!
– Ступайте же, сын Мой, – ответил папа с исполненной достоинства и скорби кротостью. – Оставьте Нас для Нашего служения. Сотни Наших возлюбленных чад, прибывших с четырёх концов света, ожидают, чтобы принести Нам своё сыновнее приветствие. Идите – и не забывайте: Господь Воинств с Нами; Непобедимый, Который на крови Своих чад воздвигает Свои славные знамения…
Уже стоя на пороге, уходивший на мгновение остановился, повернувшись спиной. Его массивная фигура резко выделялась на фоне светлого проёма, неподвижная, в строгом военном мундире. Затем он медленно обернулся и снова сделал несколько шагов вперёд.
Быть может, в нём пробудились далёкие воспоминания, какой-то унаследованный от предков инстинкт благоговения? Медленно, с явным усилием, он опустился на одно колено и, когда ему протянули руку с перстнем, благоговейно коснулся её губами.