В отпуске дочитал «Рим» Золя – второй роман из его трилогии о городах и вере, между «Лурдом» и «Парижем», вышедший в 1896 году (и тут же выпущенный и в России в издательстве знаменитого Пантелеева под редакцией не менее в те времена известного, а нынче довольно крепко подзабытого Ф. Булгакова).
Золя сейчас читают не очень часто – и, что намного важнее, читают сильно иначе, чем читали при жизни. Для понимания тогдашнего чтения Золя, пожалуй, самое верное сравнение из современности – сериалы, где три цикла Золя – начиная с его грандиозных «Ругон-Маккаров» и до последнего, оставшегося незавершённым, «Четвероевангелия» – это сами сериалы с единством действующих лиц и развитием сюжета, а отдельные романы – сезоны (главы же, разумеется, серии). И как многие современные большие сериалы – романы Золя посвящены насущнейшим современным вопросам, прямо отзываясь на происходящее, при этом с годами они становятся всё более «синхронными»: в «Ругон-Маккарах» он задумывал дать картину Второй Империи, вот только романы все выходили, когда сама Империя отдалялась в прошлое. А история Золя не то чтобы не занимала, но он совершенно не собирался писать исторические романы, об истории предпочитая рассуждать, а не живописать её, так что с годами между хронологической рамкой «Ругонов» и реалиями всё более возникал конфликт: реалии оказывались если и не сегодняшнего дня, то нескольких прошлых месяцев, редко – лет (опять же, современному читателю это обычно слабо бросается в глаза, став суммарным Парижем и Францией последних четырёх десятилетий XIX века). Так что завершив «Ругонов», он уже больше не повторял ошибки, поместив действие прямо в современность.
Эмиль Золя. Фото: Paul Nadar / Museum of BrittanyСюжет «Рима» довольно прост: молодой французский священник, разочарованный тем, что видел в Лурде и увлёкшийся мечтой о социальном христианстве, обретший род покоя в работе в сиротском приюте и написавший о своих мечтах и тревогах книгу, приезжает в Рим. Приезжает, поскольку, как известили его доброжелатели, книге его грозит осуждение и включение в Index – и его французские покровители и их римские близкие побуждают его защищаться, попытаться оправдаться в глазах Святого Престола. Здесь он попадает в старый дом – почти пустой дворец, где живёт кардинал, его сестра да двое молодых – последних представителей древнего рода, двоюродные брат и сестра, страстно любящие друг друга и ждущие момента, когда неудачное замужество последней наконец будет расторгнуто Папой, чтобы они смогли соединиться. Он знакомится со старым гарибальдийцем и его сыном-дельцом, вереницей кардиналов и служителей курии, дипломатов и священников – беседует и смотрит, а больше всего томится надеждой и изнывает от безделия, вынужденный ждать и ждать, пока же наконец ему дадут защитить себя – и в итоге обнаруживающий, что всё уже решено и осознающий, что всё и было решено изначально, а это ему давали время смириться с неизбежным.
Над всем этим царит любимая мысль Золя – о вырождении и новой жизни. Священник в конце концов приходит к тому, чего и ожидает от него умный придворный понтифика – приходит к пониманию нелепости своих идей, добровольно отрекается от своей книги. Ровно потому, что понимает, что мечта, которая им руководила, – на радикальное перерождение церкви, на духовную революцию, новую эру, которая вновь будет исходить из Рима – нелепа. Рим остаётся Римом: первый Рим обернулся вторым, на смену римской республике и цезарям пришёл Рим наместника Святого Петра, который принял имя понтифика и с той же ревностью, что древние цезари, отдался строительству, не доверяя вечности, стремясь укоренить память о себе в камне. А сейчас его пытается сменить третий Рим – Итальянского королевства, рьяно возводящий набережные Тибра и громоздящий помпезные здания министерств и доходных домов, для которых не хватает обитателей, а анархисты мечтают снести весь этот Рим, сбросить с себя прошлое, но лишь для того, чтобы в своих мечтах возвести новый, грандиозный, свободный от ошмётков веков, весь схваченный единым замыслом (оставим на совести Золя расхожее в те времена упоминание «анархистов» как радикальных противников существующего порядка).
Рим будет оставаться верен себе, а вот что будет с папством, вопрос: оно либо откажется меняться, умрёт, как умер прежний Рим – либо будет идти на компромиссы, меняться вместе со временем, но никак не переродится. Художественное любование героя вызывают старые семьи, сходящие со сцены – те, кто готов погибнуть, но не идти на уступки. Но это лишь эстетическое – за этим нет жизни, силы есть только на прекрасную смерть – как у двух возлюбленных, так и не дождавшихся брака и вместе упокоенных в одной гробнице. Тот же дух, что торжествует, определяется как дух иезуитства: иезуиты повсюду, они всемогущественны, но не в смысле ордена, не имеющего более в Риме и собственной церкви, вынужденные оставить Иль Джезу, а в ином, более абсолютном смысле. Они стали самим духом христианского Рима – и к какому бы ордену ни принадлежал этот монах, где бы ни проходил послушание будущий кардинал – он в той мере, в какой соответствует Риму, в какой ему удаётся действовать – оказывается «иезуитом» как воплощением компромисса, лавирования и невозможности почти никогда заявить свои цели прямо.
Роман «Рим» Эмиля Золя. Фото: Издательство "Паровая скоропечатня Либермана Я.И. (Санкт-Петербург)"«В конце концов, – настаивает Золя, вкладывая свои мысли в голову священника, – папский Рим не может отказаться от притязаний на светскую власть. Ровно от того, что суть его притязаний – универсальное господство, он претендует не на ничтожную Кампанью или на целую Папскую область – он претендует на весь мир. И потому он никогда не отречётся от власти над каким-то клочком земли, речь не о размерах, речь о принципе, где уступка невозможна: ведь ничтожный клочок потом может вырасти, в конце концов он охватит всё, а отречься от принципа значит изменить самому притязанию, Риму как империи».
Священник покидает Рим с сознанием, что его нельзя изменить – в смысле переродить, он останется верен своей природе. И отправляется с тем, чтобы в другом месте, другом мире искать «новой религии» – здесь мы слышим очередной отзвук тех идей, которыми жил весь XIX век, с «Нового христианства» Сен-Симона до «Третьего Завета» Мережковских, и которых он дождётся уже в идеократиях XX века, чтобы научиться бояться собственных желаний.
Но это всё – идеи, а как я и говорил, романы Золя – это «сезоны», и «Рим» -– прежде всего вереница описаний города, того, который тогда только что обрёл набережные – теперь такие старые и привычные, того, что только что срезал плющ, обвивавший Колизей, сообщив и ему несколько буржуазный вид, того, где ещё не было Via dei Fori Imperiali, а на Квиринале уже и ещё жил король. Рим, который уже стал современным – и священник уже приезжает на Фьюмичино и едет к Корсо через Квиринал – любуясь виллой Мазарини – и который только что стал им. И как сам рассказчик, так и по сей день читатель задаётся вопросом: не слишком ли велик этот город для столицы простого государства…