Только мы с конём...

В год 140-летия со дня рождения художника Кузьмы Петрова-Водкина S-t-o-l.com вспоминает его самую известную картину «Купание красного коня», ставшую символом всего минувшего ХХ века

Петров-Водкин Купание красного коня

Петров-Водкин Купание красного коня

10 ноября 1912 года. Москва.

Открытие выставки художественного объединения «Мир искусства» в здании Училища живописи, ваяния и зодчества, что на Мясницкой улице в Москве, обещало стать событием, заметным в мире искусства, но уж никак не скандальным. Тем не менее скандал случился, да такой, что разом полыхнули обе столицы Российской империи.

– Кто этот нахал?.. Как его?.. Петров-Водкин?! – расспрашивали друг друга досужие завсегдатаи модных салонов.

– Выскочка из новомодных. Говорят, недавно из-за границы вернулся... –

Оно и видно... И фамилия такая – нарочито противная... Нет, ну всё-таки почему этот конь красный? 

Б. М. Кустодиев. Групповой портрет художников общества „Мир искусства“

Возмутительница спокойствия – картина «Купание красного коня» – была как будто нарочно повешена в главной зале, чтобы притягивать к себе взоры всех посетителей выставки. И полотно Петрова-Водкина не просто производило впечатление – кто-то останавливался как вкопанный, другие же приходили в гнев и ярость:

– Да кто же позволил ему такое сотворить?!

– Неслыханное святотатство! Куда только полиция смотрит?!

– Нет, господа, это новый художественный манифест! – горячились студенты, уже объявившие себя верными последователями нового пророка. – Манифест нового потопа и ниспровержения старого и отжившего стиля!..

– Мазня! – горячились ретрограды. – Это он под Матисса работает...

...А позади спорщиков, мягко ступая, как кот, прогуливался довольный художник Леон Бакст в роскошном войлочном цилиндре изумрудного цвета.

– Живопись не поучает, не философствует, она радует, – втолковывал он своему приятелю Александру Бенуа, основателю «Мира искусства». – Или же возмущает! Будоражит!

– Да это и не живопись вовсе, а карикатура какая-то... – недовольно бурчал Бенуа, который никак не мог понять, почему Бакст не просто навязал ему этого скандального Петрова-Водкина, но и отдал ему лучшее место в зале.

– Шура, Шура, ты неправ, это поразительный художник! Какая линия! Нет, ты посмотри на эту перспективу... C'est charmant! 

Кузьма Петров-Водкин

На следующий день к скандалу подключилась и пресса. Причём в газете «Новое время» выступил даже сам Илья Репин: «Разве это безобразное красное пятно в виде силуэта лошади и уродливо нарисованной фигуры голого всадника, закрашенного жёлтой краской, – это искусство, живопись? Подумайте, какое художество? Какая оригинальность, какое творчество в подобном замысле? Синяя вода, жёлтый человек, красный конь. Почему еще не зелёный?!»

Но в последнем вопросе Илья Ефимович слукавил: сам-то он прекрасно знал, почему этот конь красный.

* * *

Но сначала о линии горизонта, так восхитившей Леона Бакста.

Петров-Водкин вырос в таком месте – в поволжском городке Хвалынске,  окружённом амфитеатром меловых и песчаных гор, самых высоких в Поволжской возвышенности. Вокруг же города на склонах раскинулись знаменитые яблоневые сады с  «анисом» и «белым наливом».

Житель среднерусских равнин, впервые оказавшийся в Хвалынске, испытывал странное ощущение, будто бы он попал в некий ветхозаветный «русский Эдем» – словно этот городишко, приютившийся на берегу великой реки, и был центром всего мироздания. 

Кузьма Петров-Водкин. Окрестности Хвалынска

Петров-Водкин писал, что именно в Хвалынске он впервые увидел землю как планету: «Очертя глазами весь горизонт, воспринимая его целиком, я оказался на отрезке шара, причём шара полого, с обратной вогнутостью, – я очутился как бы в чаше, накрытой трехчетвертьшарием небесного свода».

Жизнь, впрочем, в центре мироздания была непростой. Кузьма Петров-Водкин появился на свет в маленьком домике-клетушке, который построил его дед – грузчик местной пристани. Отец художника стал сапожником, а мать работала горничной в домах богатых горожан. Кузьма же с младенческих лет был пристроен к иконописи. Первым его учителем стал иконописец «древлего обычая» Филипп Парфёныч. Как писал сам Петров-Водкин, Филипп Парфёныч был старовер, но церковники любили прибегать к его услугам, предпочитая «истовость» его кисти работе сторонних мастеров, часто норовивших обмануть с качеством.

«Предлог, уж не помню какой, завёл меня к нему в избушку на Проломной улице, – много лет спустя вспоминал сам художник. – В горнице было особенно чисто и опрятно. Мастер сидел у окна за работой. Чка (иконная доска – авт.), над которой он трудился, находилась в лежачем положении на столе. Прислонённые к стене, стояли доски, которые с графьёй, а которые ещё только в левкасе (белый грунт – авт.). Пахло льняным маслом и ещё какими-то снадобьями, незнакомыми мне, но приятными...У Филиппа Парфёныча узнал я о процессах работы над иконой – от заготовки левкаса до санкирного (метод работы кистью – Авт.) раскрытия ликов. Полюбился я, видать, старику моей радостью возле его дела, да и уж очень хотелось самому мне попробовать работы, и вот мастер дал мне прописать на подновляемой иконе травчатые околичности и палаты. Когда мною было закрашено довольно много, Филипп Парфёныч, указывая на кричащие на иконе мои краски деревьев и гор, рассказал мне о том, как всякий цвет требует сдержанности, улаженности между тонами. Жаль мне было расстаться с чистым цветом, хотелось повышенных гамм, но иконописец сбелил яркость и сложной смесью красок приглушил цвет...» 

Вид на город Хвалынск с пересечения улиц Никольской и Репьевской. 1910-1917

Иконопись стала для Петрова-Водкина основой всего его творческого пути. Многие русские живописцы пришли в искусство из иконописных артелей, но Петров-Водкин так и не смог оторваться от корней: в живописи он продолжал оставаться иконописцем, а в иконописи – свободным художником.

* * *

В 1893 году, окончив четырёхклассное городское училище, Петров-Водкин отправился в Самару поступать в железнодорожное училище, но провалился на экзамене. Вместо этого он поступил в Классы живописи и рисования, которые вёл Фёдор Емельянович Буров, императорской Академии художеств классный художник первой степени.

Однако его образование так и осталось незавершённым: в 1895 году Буров скончался, и классы закрылись. Тогда Кузьма попытался вернуться в иконописную артель.

«Один мастер предложил мне написать голову «Вседержителя». Но уж, видно, образовался у меня разрыв с иконной техникой: улыбнулся хозяин после двух дней на мою работу и...

– Сожалею, – говорит, – очень! И сам, видите ли, люблю картинки художественные, да с заказчиком на них не поладишь: гладкости благолепной нет, – губы занозить можно, ежели прикладываться будут... Да и свирепость очей божеских очень лютая...

Всё-таки заплатил пять рублей, и мы расстались. 

Кузьма Петров-Водкин Мальчик 1900-е

Другой иконописец хитрее первого оказался: он предложил мне написать «всех святых». Два дня возился я с переводом прориси, пачкал вылощенный левкас и путался в контурах. Это ещё было с полгоря, но когда в контурной каше начал я разбираться кистью, – заплясали мои угодники! Каждый из них норовил принять непривычную для иконы позу, а что касается ликов, так при их мелкоте негде было в них кистью шевельнуться: тронешь движку, – святой смеется, поправишь, – плакать начинает. Да и хозяин, видно, большой плут был: он такие выбрал для меня кисти, что ими впору было лошадиное горло смазывать, – так они торчали и мохрились...

Больше недели сидел я над иконой, покуда не наступил перелом и я начал удовлетворяться работой. По цветовой основе с охровыми гаммами заговорили, казалось мне, краски их звучностью и выразительностью, но... Очевидно, это было время, когда терпение подрядчика истощилось. Утром застал я его перед моим произведением...

– Ну, вот, – сказал он нараспев, – больше не трудитесь чку портить, а то подсохнет, так её и не смоешь...

– Так что же? – спросил я смущённо.

– Да ничего-с! Проба не вышла... Тебе, я вижу, надо выбираться по художеству, – вреда меньше: пыряй там себе кистью... А в нашем деле требуется, чтобы человеческого карахтера в иконе не было, чтоб не посеять какого сомнения... Икона, вьюноша, штука заковыристая, – за ней много выходов разных...» 

Кузьма Петров-Водкин. Автопортрет 1890-е 
Кузьма Петров-Водкин. Автопортрет 1890-е 

* * *

Художнику помог случай. В Хвалынск приехал знаменитый петербургский архитектор Роберт-Фридрих Мельцер, который получил заказ от помещицы Казарьиной на строительство нового особняка. Мать Петрова-Водкина, Анна Пантелеевна, работала горничной у сестры Казарьиной. Улучив минутку, показала архитектору рисунки сына. Мельцер, поражённый работами юноши, пообещал составить протекцию в петербургском Центральном училище технического рисования, основанном петербургским миллионером бароном Александром Штиглицем.

Однако и это обучение закончить не удалось: педагоги в один голос твердили, что и технического художника из Петрова-Водкина не получится:

– Для этого, молодой человек, усидчивость нужна, а вам лучше картинки художественные рисовать...

В итоге, бросив училище Штиглица, Кузьма переехал в Москву и поступил в Московское училище живописи, ваяния и зодчества, где учился у Валентина Александровича Серова. Одновременно он стал работать на керамическом заводе в селе Всехсвятском под Москвой – проектировал и расцвечивал готические печи, изразцы и посуду, зарабатывая деньги на оплату обучения.

Также он вместе с сокурсниками – Павлом Кузнецовым и Петром Уткиным – получил заказ на роспись церкви Казанской Богоматери в Саратове.

«Взялись мы за дело рьяно, с юношескою развязностью объявили войну всему захолустному убожеству, – писал художник в своей автобиографической книге «Пространство Эвклида». – Слетелись мы в нижневолжскую столицу победителями заранее над дурным вкусом и над рутиной. Наскоро оборудовали леса, прочности которых мы менее доверяли, чем собственной ловкости и балансировке на них, и приступили к работе. Это было время, когда Васнецов прогремел своими композициями Владимирского собора в Киеве. Его модернизованный византизм вызвал уже подражания в среде росписчиков. Уже появились расширенные глаза у церковных персонажей и лилии в орнаментах – от Васнецова и лилово-зелёно-коричневый колорит – от декадентства... 

Церковь Казанской Божьей матери в Саратове

Центральными вещами мы наметили «Нагорную проповедь» на западной стене, «Хождение по водам» – на южной, «Христос и грешница» – на северной. Евангелисты и «Нагорная» достались мне. Работали мы с большим подъёмом и увлечением. Невероятной сейчас вспоминается смелость нашего приступа к стене, минуя, уже не говорю, картон для перевода, но и прочный установленный эскиз. Весь разворот композиции, переделки происходили у нас прямо на месте, а ведь в «Нагорной» было до сорока персонажей... Молодость и ещё непочатые запасы сил и фантазии помогали нам в работе...»

Но местное духовенство не оценило революционной живописи студентов, которых обвинили в поругании пречистых образов. В итоге состоялся суд, который постановил уничтожить роспись. «Иконники постарались уничтожить дотла память о наших работах: они не просто закрасили их, а содрали живопись до штукатурки, – писал Петров-Водкин. – Опытный народец, они знали, – распиши они прямо по нашим картинам, – так наши краски, будучи прочнее их москательных, всё равно проступили бы со временем наружу!..»

* * *

После этого Кузьма впервые и решил сбежать за границу. На деньги, полученные на изразцовом заводе, он купил велосипед и отправился в велопутешествие по Европе: Москва, Варшава, Бреславль, Прага, Мюнхен и Генуя.

С тех пор он так и кочевал по миру, возвращаясь в Россию только ради заработков. Так, после окончания Московского училища живописи, ваяния и зодчества Петров-Водкин получил заказ на майоликовый образ Богоматери с Младенцем на стене церковной апсиды Ортопедического института доктора Вредена в Александровском парке на Петроградской стороне. 

Кузьма Петров-Водкин. Образ Богоматери с Младенцем на стене церковной апсиды Ортопедического института доктора Вредена 1903-1904

На вырученные деньги от купил родителям новый дом в центре Хвалынска (собственно, в этом доме сейчас и располагается Дом-музей художника), а сам уехал в Европу – продолжать образование. В Париже он нашёл свою будущую жену, в Италии он спускался к жерлу Везувия, а в Северной Африке спасался от бедуинов-работорговцев.

* * *

В 1908 году Петров-Водкин возвращается в Петербург с женой, француженкой Марией Жозефиной Йованович, и с двумя сотнями готовых живописных работ.

«Возвращение в Россию было удручающим, – писал художник. – Четыре года высидел среди напряжённой художественной жизни Европы. Дикарём уединившись в мастерской на Монпарнасе, переоценил я и многое отбросил из полученного мною в русской школе. С ученической старательностью проделал сотни этюдов по академиям Парижа и зарисовок, заново устанавливая моё отношение к натуре и изображению. И вот, после этой кипучей атмосферы, критической к себе и другим работникам, очутиться в чиновничьей пустоте петербургских проспектов...» 

Кузьма Петров-Водкин с женой Марией Жозефиной Йованович

Но именно в России его ждут выгодные заказы на роспись храмов, благодаря которым он мог позволить себе относительно безбедную жизнь за рубежом.

Так, в 1910 году Кузьма принимает участие в росписи храма Василия Златоверхого в Овруче, где ему заказали две фрески: «Каин убивает своего брата Авеля» и «Жертвоприношение Авеля». Надо сказать, что восстановление храма Василия Златоверхого было сугубо политическим проектом: это была самая древняя церковь не только города Овруча, но и всей Малороссии. Построил храм в 1190 году князь Рюрик Ростиславович, а строительством руководил древнерусский зодчий Пётр Милонег, один из четырёх архитекторов домонгольского периода, имена которых сохранила история. Но в 1321 году Васильевская церковь была почти полностью разрушена литовцами, и её восстановление стало важным политическим проектом – символом возвращения утраченных за века славянских земель. Реставрационными работами руководил сам Алексей Щусев, а император Николай II пожертвовал 10 тысяч рублей из личных средств на иконостас, паникадило и лампады. 

Кузьма Петров-Водкин. Жертвоприношение Авеля. Эскиз росписи Собора Василия Златоверхого в Овруче, 1910
Кузьма Петров-Водкин. Жертвоприношение Авеля. Эскиз росписи Собора Василия Златоверхого в Овруче, 1910

* * *

Ещё одной знаковой работой Петрова-Водкина стала роспись Крестовоздвиженской церкви в его родном Хвалынске.

Церковь строилась на средства староверческой общины города: Хвалынск стал первым в губернии городом, который получил право на постройку старообрядческого храма.

К сожалению, сегодня о росписи Петрова-Водкина мы можем судить только по единственной сохранившейся чёрно-белой фотографии: в 1931 году церковь была закрыта, а купола и колокольня снесены. Здание церкви стало использоваться под склад консервного комбината. 

Кузьма Петров-Водкин. Распятие. Роспись Крестовоздвиженской церкви в Хвалынске

Также художник выполнил эскизы для мозаики «Христос-сеятель» в мавзолее семьи Эрлангер на Введенском кладбище в Москве, роспись витража «Троица» в Троицком соборе города Сумы Харьковской губернии и эскиз росписи для храма Святителя и Николая Чудотворца в итальянском городе Бари.

Наконец, самый знаковый проект Петрова-Водкина – роспись стен Морского Николая Чудотворца собора в Кронштадте. Это был самый большой морской храм России – вернее, не только храм, но и памятник погибшим морякам. Художнику заказали изобразить сцену Благовещения – разговор Архангела Гавриила и Девы Марии. В одном из писем Петров-Водкин писал: «Сегодня получил одну работу – написать «Благовещение» в новостроящемся Морском соборе в Кронштадте – и завтра утром еду туда осмотреть стену и снять размеры. Работа очень интересная, на самом видном месте, и величина Богородицы и Ангела около шести аршин». 

Кузьма Петров-Водкин. Фрагменты росписи «Благовещения» в Морском соборе (после реставрации). Кронштадт.
Кузьма Петров-Водкин. Фрагменты росписи «Благовещения» в Морском соборе (после реставрации). Кронштадт.

* * *

И в это же самое время, то есть примерно в мае 1912 года – Петров-Водкин начал работу над своим полотном «Купание красного коня».

Первый датированный карандашный рисунок «Мальчик-всадник» к будущей картине «Купание красного коня» выполнен уже в Хвалынске 31 мая. На рисунке изображён младший двоюродный брат художника Шура, то есть Александр Иванович Трофимов, которого Кузьма Сергеевич по-отечески любил. С годовалого возраста Шура воспитывался в семье своей тётки – матери художника. В 1912 году ему исполнилось 13 лет, и он буквально всюду сопровождал своего старшего брата во время приезда художника на родину. Шура и стал прототипом всадника, сидящего на коне.

Впрочем, Кузьма Сергеевич часто рисовал Шурку, который стал натурщиком не только для «Купания красного коня», но и для многочисленных портретов, полотен «На линии огня» и «Смерть комиссара».

Над эскизами художник работал почти всё лето, которое он провёл в гостях у генерала Петра Грекова в его имении на хуторе Мишкина Пристань. «Попали мы, можно сказать, в рай, – так здесь хорошо! – писал художник. – Река, лес и хорошие люди... Трогательна заботливость и внимание, которыми эти милые люди окружают меня, чтоб ничто не мешало работать...»

Кузьма Петров-Водкин. Эскиз Купание красного коня

Вернувшись в Петербург в первых числах октября 1912 года, художник ударными темпами пишет картину, чтобы успеть к открытию выставки.

Итак, почему же конь красный?

Для всякого человека, знакомого с канонами иконописи, в цвете коня нет ничего необычного: это знак неземной природы животного.

Кони огненные – красные – вознесли на небеса пророка Илью.

На огненном коне восседает Георгий Победоносец, разящий копьем дракона – символ язычества.

Красный конь принадлежит и святому Дмитрию Солунскому, одному из самых почитаемых в то время на Руси святых.

Но самое главное – на красном крылатом коне ездит сам Архангел Михаил – символ и небесный покровитель черносотенного «Русского народного союза имени Михаила Архангела».

Кстати, именно в 1912 году начался настоящий подъём популярности «Русского народного союза», в том числе и из-за «Дела Бейлиса» – громкого уголовного процесса, который в те дни шёл в Киевском окружном суде. На скамье подсудимых оказался приказчик местного Кирпичного завода Менахем Мендель Бейлис, который обвинялся в ритуальном убийстве подростка – ученика приготовительного класса Киево-Софийского духовного училища Андрея Ющинского, на теле которого полицейские эксперты нашли 47 колотых ранений, нанесённых «швайкой» – сапожным шилом. Несмотря на ряд улик, свидетельствующих о причастности к зверскому убийству местных уголовников, следствие упорно настаивало на «ритуальном» характере убийства – дескать, иудейским сектантам накануне иудейского праздника Пейсах для каких-то магических обрядов понадобилась кровь невинных христианских младенцев.

Газетная вырезка по «Делу Бейлиса»

Несмотря на всю абсурдность обвинения, «дело Бейлиса» более года не сходило с газетных полос и не на шутку будоражило страну.

И многие зрители увидели в юноше, сидящем на могучем огненном коне, того самого бедного Андрея Ющинского, которого газетчики превратили уже в настоящего великомученика.

Другие же, напротив, увидели в картине Петрова-Водкина обычную карикатуру на «мобилизацию» христианских святых в «небесную кавалерию».

Действительно, если почитать прессу второго десятилетия ХХ века, то сразу чувствуется, как русское общество, травмированное обидным поражением в Русско-японской войне, было буквально заряжено на реванш. Гордый народ, из всех наук более всего ценящий военную, был занят сосредоточением всех сил и ресурсов, в том числе и небесных.

И художник решил сделать то, что делают в любой другой армии мира: искупать коней. Потому что война войной, но лошади должны быть сыты, напоены и ухожены. И совершенно неважно, огненные ли это скакуны или же самые обычные, потому что лошадь она и есть лошадь, хоть даже и состоит на службе в Небесной кавалерии. 

Кузьма Петров-Водкин. Эскиз картины «Купание красного коня»
Кузьма Петров-Водкин. Эскиз картины «Купание красного коня»

* * *

Кроме того, «Купание…» действительно стало своего рода манифестом художника –манифестом цветового авангарда против традиционной живописи.

Когда-то иконописцы учили его тушить все цвета – дескать, икона любит тишину, сдержанность, приглушённые оттенки. Он мечтал рисовать яркими, сочными цветами, но мастера поправляли его, приглушая слишком «кричащие» краски.

Теперь же больше никто не мог поправлять его.

И картина «Купание красного коня» стала гимном всех цветов сразу. 

«В спектре выделяются шесть обособленных лучей: фиолетовый, синий, зелёный, жёлтый, оранжевый и красный, – писал сам Петров-Водкин в книге «Пространство Евклида». – Каждый из этих цветов проходит гамму осветления, смешивается с соседями справа и слева и уступает им место. Ньютон, очевидно, желая сохранить аналогию цвета и звука, ввёл седьмой цвет, являющийся не более как разбелом от синего к зелёному. Ньютон же назвал все эти семь цветов основными, но ещё античные греки, при наблюдении радуги, принимали за основные только три цвета: синий, жёлтый и красный, считая остальные оттенки производными от смешения основных друг с другом... Основной цвет, например синий, есть такой элемент спектра, в который абсолютно не входят ни жёлтый, ни красный, и он ни оптической, ни красочной смесью из других цветов составлен быть не может. Это относится и к двум остальным основным цветам: в жёлтом не участвуют красный и синий, в красном отсутствуют синий и жёлтый.

Промежуточные цвета – фиолетовый, зелёный и оранжевый – являются составными, или сложными. Они вмещают в себе двойки основных: фиолетовый – синюю и красную, зеленый – синюю и жёлтую, оранжевый – жёлтую и красную.

Из этих же цветовых двоек они и могут быть составлены оптически и пигментарно...

Видимая часть солнечного спектра – от красного до фиолетового – это и есть та короткая часть цветовой скалы, с помощью которой наш глаз расшифровывает видимость, а за этой частью вправо и влево от ультрафиолетового и от инфракрасного продолжаются лучи тёмные, с их химическими и тепловыми реакциями, не воспринимаемые зрением».

Это основное трёхцветие и изобразил Петров-Водкин. Причём каждый основной цвет у него символизирует и определённую стихию. Красный – трансцедентальный огонь, чистая энергия космических сфер. Синий – цвет воды, то есть первовещества и основы основ всей материи. Помните строки из книги Бытия: «Земля же была безвидна и пуста, и тьма над бездною, и Дух Божий носился над водою».

Наконец, жёлтый – это человек, соединивший в себе и земную материю, и духовный мир.

* * *

Манифест Петрова-Водкина произвёл фурор.

Критик Всеволод Дмитриев писал о картине как о «новом знамени, вокруг которого должны сплотиться русские художники».

Поэт Рюрик Ивнев посвятил «Купанию…» стихи:

«Кроваво-красный конь,

К волнам морским стремящийся,

С истомным юношей на выпуклой спине.

Ты, как немой огонь, вокруг костра клубящийся,

О многом знаешь ты, о многом шепчешь мне.

Зрачки расширились…

Стою в святом волнении,

И слышу запах волн, поющих о весне,

И слышу шёпот душ, измученных в горении

И, юноша, твой плач на огненном коне.

Там, где лежит туман, где степь непроходимая

Зелёно-ярких вод – поют о новом дне,

И нас туда влечёт мольба неизгладимая,

И там мы будем жить, а здесь мы, как во сне…»

Художник писал матери в Хвалынск: «Пока что мои надежды начали оправдываться... Успех моих картин на выставке довольно ясный, судя по ругательствам и похвалам газеты и по публике. Да, и притом в первый день продал один рисунок («Портрет А.Н. Бенуа»), а на прошлой неделе купили большую голову: «Портрет», которую я работал у Грековых (речь идёт о портрете Натальи Грековой)». 

Кузьма Петров-Водкин. Портрет Натальи Грековой, 1912

В начале 1913 года выставка «Мир искусства» была перевезена в Санкт-Петербург, и больше Петров-Водкин никогда не видел своей картины.

* * *

Дело в том, что весной 1914 года десять картин Петрова-Водкина, среди которых и «Купание красного коня», были отправлены на большую выставку русских художников в шведский город Мальме. Но затем началась Мировая война, и прижимистые шведы, формально соблюдавшие нейтралитет, но фактически поддерживавшие немцев, решили попридержать картины у себя: мало ли что может с ними произойти в воюющих странах!

Затем в России произошла революция, Гражданская война, установление диктатуры большевиков...

Словом, картины так и остались в Швеции.

Петров-Водкин не без внутреннего сопротивления принял власть большевиков. Более того, он сделал неплохую карьеру: его пригласили профессором в реорганизованную Академию художеств (ВХУТЕМАС). В 1930 году Кузьма Сергеевич получил звание заслуженного художника РСФСР, он был первым главой Ленинградского отделения Союза художников, в 1936–1937 годах прошли его последние прижизненные выставки в Питере и Москве. В феврале 1939 года он умер от туберкулёза, с которым отчаянно боролся на протяжении 10 лет.

* * *

И до самой смерти он не переставал думать о возвращении своих работ на родину. Дочь художника, Елена Кузьминична, так вспоминала о последних днях отца:

«Мы с мамой сидели в больнице у отца, он долго был погружён в размышления, затем обратился к маме:

– Что бы ни случилось со мной, я прошу тебя обещать мне, что не оставишь на произвол судьбы мои работы, ты в силах хорошо позаботиться о них! – сказал он, не то утверждая, не то спрашивая.

Мама обещала, что исполнит его волю». 

Кузьма Петров-Водкин. Портрет Марии Фёдоровны

Верная обещанию, Мария Фёдоровна Йованович не поддалась уговорам шведских властей, пытавшихся купить картины, но через знакомых дипломатических работников добилась возвращения десяти работ мужа. В 1950 году музей Мальме вернул «Купание красного коня» супруге художника.

Но отечественные музеи и картинные галереи лишь недоуменно пожимали плечами: да кому сейчас нужен этот дореволюционный хлам?! Сегодня это кажется нелепым, но в сталинскую эпоху все искусствоведы призывали сбросить весь русский авангард с корабля современности – дескать, «дегенеративному искусству» не место в государстве рабочих и крестьян!

И тогда Мария Фёдоровна решила продать «Купание красного коня» в частную коллекцию – широко известной в те годы в узких художественных кругах Казимире Басевич.

* * *

«Кому война, а кому мать родна» – эта поговорку придумали как раз про таких коллекционеров, как Казимира Басевич, которая в блокадном Ленинграде и в эвакуации за бесценок скупала произведения искусства у голодных людей. 

П.В. Кузнецов. Портрет Казимиры Басевич, 1959

У самой Казимиры Константиновны были и хлебные карточки, и деньги, и «цэковские» продуктовые пайки: её супруг Аким Захарович Басевич был профессором Всесоюзного института гидротехники им. Б.Е. Веденеева и автором ряда изобретений в области высокопрочных бетонных конструкций. Проще говоря, его лабораторией были лагеря ГУЛАГа, а «научными сотрудниками» – армия зеков, испытывавших новые методы бетонирования при строительстве ГЭС и бетонных укрепрайонов. У людей ранга Басевича была «бронь» и от призыва на фронт, и от претензий со стороны НКВД, так что его супруга могла вполне безбоязненно скупать и полотна русского авангарда начала ХХ века, и картины представителей дегенеративного искусства.

Вернувшись уже после войны в Ленинград, Казимира Басевич познакомилась уже со многими художниками, которые – ведь земля слухами полнится – и сами несли ей картины, лишь бы выручить немного денег.

Впрочем, не будем слишком строги к Казимире Константиновне. Если бы Басевич в своё время не купила бы картины Коровина, Рериха, Врубеля, Зинаиды Серебряковой, то, возможно, эти произведения искусства просто бы не сохранились до наших дней.

И вот, получив из Швеции 10 картин покойного супруга, Мария Фёдоровна в 1953 году продала Басевич 3 полотна, в том числе и «Купание красного коня».

Но затем в стране подули другие ветра. После ХХ съезда в стране стали звучать призывы вернуться к «ленинскому курсу», а вслед за политикой вспомнили и про революционный русский авангард. Вспомнили и о Петрове-Водкине.

И в 1961 году Казимира Басевич решила подарить «Купание красного коня» Третьяковской галерее. Предчувствуя скорую одинокую смерть, она словно боялась остаться в своей комнате, набитой сокровищами, и завещала всю свою коллекцию подарить музеям.

* * *

«Чудесное обретение» забытой картины – да и какой забытой картины! – стало толчком к возвращению Кузьмы Петрова-Водкина в искусство.

В Третьяковской галерее была организована первая персональная выставка художника, репродукцию картины напечатал журнал «Огонёк», в Хвалынске, в доме купца Льва Радищева, была открыта картинная галерея им. К.С. Петрова-Водкина. (А вот мемориальный Дом-музей К.С. Петрова-Водкина в тот самом доме, что художник купил для своих родителей, будет «восстановлен» и открыт только в 1995 году.)

Однажды галерею Хвалынска посетил весьма странный посетитель – глубокий старик со скрюченной от непосильной работы спиной. Долго стоял старик у репродукции картины «Купание красного коня» –  так долго, что даже экскурсоводы забеспокоились.

Наконец один решился подойти к странному визитёру и в ответ на приветствие услышал:

– Просто смотрю, как это меня кузен здесь написал.

– Какой кузен? – не понял гид.

– Какой-какой... Гениальный русский художник Кузьма Сергеевич Петров-Водкин, – спокойно ответил мужичок и пошёл прочь.

Экскурсовод только пальцем покрутил у виска вслед странному старику, не узнав в посетителе того самого мальчика на красном коне. Впрочем, узнать Шуру, то бишь Александра Трофимова, было бы крайне трудно. 

Кузьма Петров-Водкин. Портрет Шуры Трофимова, 1914

Ещё в 1918 году, не вняв предупреждениям старшего брата, он пошёл добровольцем в Красную армию, воевал вместе с Чапаевым и Фрунзе. После войны поступил на курсы краслётов – красных лётчиков.

В 1937 году его взяли как «агента немецкой разведки» и активного участника «заговора Тухачевского». Между прочим, доказательствами шпионажа стали... письма Кузьмы Петрова-Водкина из Парижа, написанные по-французски, которые Трофимов хранил в ящике письменного стола. Этого оказалось вполне достаточно для расстрельного дела. Приговор – 10 лет лагерей по 58-й статье.

И он попал на строительство Беломорканала, затем рубил уголёк в Ухте. Как и многие другие зеки, просился на фронт, но ему сказали: вы трудовая армия и ваше место здесь, в лагерных бараках. И до конца своих дней, а Трофимов дожил почти до 90-летнего возраста, ходил с клеймом «врага народа».

Реабилитировали его посмертно только в 1989 году. Его сын вспоминал, что незадолго до смерти Шура прочитал какую-то искусствоведческую книжку о «Красном коне» и о Петрове-Водкине. На одной из страниц он красным карандашом обвёл несколько строк: «Главное в картине – это предчувствие: что-то произошло и чего-то ждут. Предстоит что-то грандиозное, коренным образом меняющее судьбы. Оцепенение перед началом чего-то нового настолько ярко выражено в картине, что она стала символом эпохи».

Кузьма Петров-Водкин
Кузьма Петров-Водкин

 

Читайте также
ЗАГРУЗИТЬ ЕЩЕ