Мисима умер у тебя на глазах

50 лет назад писатель, эстет и милитарист Юкио Мисима совершил сэппуку, или харакири. О связи между таким своеобразным уходом из жизни и эстетикой его романов рассказывает автор «Стола» 

Юкио Мисима, автопортрет. Изображение: Wikimedia Commons

О чём думает, наш современник, услышав про Японию? Фудзияма, аниме, чай, может быть, спорные территории и экономическое чудо второй половины ХХ века, когда самурайский дух переродился в корпоративный. А ещё многие вспомнят Юкио Мисиму. Как писателя? Как милитариста? Как эстета? Лучше всего – как сплав всего этого.

50 лет назад, 25 ноября 1970 года, Мисима совершил сэппуку на балконе базы Сил самообороны Японии.

Юкио Мисима произносит речь на балконе здания Сухопутных сил самообороны Японии в Токио, перед самоубийством. Фото: Wikimedia Commons

Годы, прошедшие с его смерти, не сильно прибавили Мисиме популярности, хотя его «Золотой храм» остаётся самой читаемой японской книгой «на экспорт».

В постсоветское пространство Мисима ворвался на рубеже 80–90-х. Мисима явился человеком и писателем, идущим наперекор собственной семье и традиционному японскому мировоззрению. Японец, который сначала стал самым американизированным из японцев, а затем, совершив разворот на 180 градусов, превратился в ярого фанатика самурайских традиций и духа бусидо. Из тонкого мальчика с прозрачной кожей, которого призывная комиссия признала негодным для службы в армии, он становится хорошо тренированной машиной для собственного убийства.

Именно выковывание самого себя, гимн этой форме индивидуализма, пришёлся тогда кстати. И это неудивительно. Его тексты пришли в страну, где только-только отменили уголовное наказание за занятия карате и признали культуризм видом спорта.

В то же время Мисима явился писателем, поднимающим темы, о которых в СССР не то что не говорили – за них сажали. Здесь показателен перевод названия его книги «Запретные цвета» – романа о гомосексуализме, который Чхарташвили сначала перевёл как «Запрещённые цвета».

Наравне с ним в России творчество Мисимы исследует Александр Чанцев, своим «Бунтом красоты» навсегда связавший Мисиму и Лимонова. Сам же Эдуард Вениаминович в своем эссе «Да, Смерть!» из сборника «Священные монстры» склоняет голову перед несгибаемым неосамураем Мисимой.

Для контраста с комплиментарностью Чхарташвили, Чанцева и Лимонова стоит вспомнить, как к Мисиме относились на излёте советской власти.

Что же реально думали о Мисиме в эти годы те, кто заметил его поступок? В январе 1971 года в записных книжках старого зека и автора «Колымских рассказов» Варлама Шаламова можно разобрать следующую запись: «Мисиму можно уважать. Это аргумент, характер...».

Главный западный специалист по Мисиме – Джон Натан, книга которого до сих пор остаётся самой узнаваемой биографией японского писателя. Есть ещё одна интересная книга – Кристофера Росса «Меч Мисимы», где автор предпринимает несколько авантюрную попытку, посетив Японию, найти тот самый меч, который Мисима использовал для самоубийства.

Солнце и сталь

Мисима, у которого были и кругосветные путешествия, и полёт на военном самолёте, и опыты на актёрском поприще, и спортивные достижения, и создание собственной армии, вошёл навсегда в историю как писатель, в голове которого прекрасно уживались маркиз де Сад, Гитлер и японский храм Кинкакудзи, да и не только они.

Воспитываемый практически с самого рождения властной и деспотичной бабкой, «гадкий утёнок», окружённый книгами, он вырос в личность, которая сама себе ставит цели, а потом этих целей достигает.

Юкио Мисима в начальной школе Гакусуин, 1931г. Фото: Wikimedia Commons

После посещения Греции, которая излечила Мисиму от пренебрежения к самому себе, он, влюбившись в красоту греческих статуй, увлёкся культуризмом и развил собственную мускулатуру настолько, что один из спортивных журналов разместил его фотографии. В дальнейшем он считал это одним из своих выдающихся достижений.

Натан приводит интересный случай, который очень удивил прибывших в Японию «деловых партнёров» писателя. Встречавший их человек доложил, что Мисима-сенсей задерживается, так как сейчас занимается «бодибиру» (ну конечно, бодибилдингом). Помимо «бодибиру», Мисима к сорока пяти годам сносно овладел традиционным японским фехтованием кендо и каратэ, достигнув и в том, и в другом определённых успехов.

Мисима, выдумавший своё самурайское происхождение, никогда не принадлежал к воинскому сословию. Но здесь как раз тот случай, когда, влив в старые меха свежую кровь, мы получили человека, сотворившего себя в соответствии с образцами «...давно минувших дней», настоящего носителя самурайских традиций.

Фото: Асахи Симбун / Wikimedia Commons

Золотой храм

Получив блестящее образование в школе пэров и часы из рук императора, Мисима по настоянию отца начал карьеру чиновника в Министерстве финансов. Однако спустя восемь месяцев он покинул ведомство, чтобы целиком посвятить себя литературе. Кстати, в ситуации отстаивания права стать писателем он очень напоминает Стивенсона, из которого родитель тоже пытался сделать юриста. И тоже безуспешно.

Совершенно не важно, с чего вы начнёте своё знакомство с Мисимой. Будет ли это «Золотой храм», «Исповедь маски», «Патриотизм», «Мой друг Гитлер», «Маркиза де Сад» или «Запретные цвета», «Летящие кони» или «Смерть в середине лета».

Во многих из его вещей нам явлен мир, где переплетаются традиции европейской литературы и дух Японии.

Так, в «Золотом храме», сюжет которого он нашёл в криминальной хронике, Мисима заставляет вспомнить великого и ужасного Эдгара Аллана По и его новеллу «Вильям Вильсон». Хотя Мисима усложнит конструкцию По, добавляя ещё одного, на этот раз злого, двойника. Но ему и этого мало: «...я видел чёрного пса, бегущего по тёмным улицам, из пасти пламенем вырывалось прерывистое дыхание...». Мысли о «Фаусте» Гете и чёрном пуделе даже не надо вызывать – они приходят в голову сами. Касивагу, противопоставляющий свои кривые ноги заиканию Мидзогути, уж очень напоминает козлоногого Сатира древних греков. Особенно после того, как он подарит Мидзогути не что-нибудь, а свирель. А из древнегреческих мифов мы помним, что сделал с козлоногим Сатиром лучезарный Феб, когда тот вздумал состязаться с ним в игре на свирели.

Европейскому сознанию и духу совершенно чужд коан о котёнке, как, впрочем, и история о царапине на кортике, в которой Мидзогути, поставивший на нём царапину, таким образом уравнивает своё заикание и кортик курсанта, ставит знак равенства между уродством и красотой.

Мидзогути у Мисимы не парадоксален и не болен, он наделён оригинальным умом, делающим его (с его уродством и заиканием, хотя первое очень сомнительно) отличным от других. Из него точно мог бы получиться отличный хирург. Так, вид «рабочего с развороченным осколками животом», которого несут мимо него на носилках, даёт следующий ход его мыслям: «Почему вид обнажённых человеческих внутренностей считается таким уж ужасным? Почему, увидев изнанку нашего тела, мы в ужасе закрываем глаза? Почему человека потрясает зрелище льющейся крови? Чем так отвратительно внутреннее наше устройство? Разве не одной оно природы с глянцевой юной кожей?.. Интересно, какую рожу скорчил бы Цурукава, скажи я ему, что это он научил меня образу мыслей, позволяющему сводить моё уродство к нулю. Что же бесчеловечного в уподоблении нашего тела розе, которая одинаково прекрасна как снаружи, так и изнутри? Представляете, если бы люди могли вывернуть свои души и тела наизнанку – грациозно, словно переворачивая лепесток розы, – и подставить их сиянию солнца и дыханию майского ветерка...».

Юкио Мисима и Синтаро Исихара, 1956г. Фото: Wikimedia Commons

Подобный текст заставляет вспомнить Оскара Уайльда. Да и аромат тления, как и вся эстетика декаданса, в Европе, представленная Бодлером и его «Цветами зла», сопровождает этот роман о японском Герострате. Не будем забывать о Томасе Манне и – шире – о немецкой культуре, по лекалам которой давалось образование в Японии того времени.

«Себя же я представлял крошечным, безобразным червяком...», – немногих авторов в мировой литературе могу я вспомнить, заставляющих произносить своего героя подобное про себя.

Нарастание имморализма происходит у Мидзогути естественно и последовательно, заставляя думать о том, что хотя он и утверждает, что не анализирует мир, а воспринимает его чувственно, – это не совсем так и не даром: он как будто превращается из пса собственной похоти в демона, поднявшегося над городом и с горы бросающего взгляд на мир, под его ногами: «Это и есть суетный мир, – подумал я. – Вот кончилась война, и под этими огнями засновали люди, охваченными порочными помыслами. Сонмища женщин и мужчин смотрят там друг другу в лицо, не чувствуя, как в нос им ударяет трупный запах их собственных деяний, отвратительных, как сама смерть. Сердце моё радуется при мысли о том, что все эти огни – огни ада. Так пусть же зло, зреющее в моей душе, растёт, множится и наливается светом, пусть не уступит оно ни в чём этому огромному сиянию! И пусть чернота моей души, хранящей огонь зла, сравняется с чернотой ночи, окутавшей этот город!».

«Присыпанный снегом Золотой Храм был невыразимо прекрасен. Открытый ветрам, он стоял в пленительной наготе: внутрь свободно задувало снег, жались друг к другу стройные колонны. Почему не заикается снег? – подумал я. Иногда, ложась на ветки аралии и осыпаясь затем вниз, он действительно словно начинал заикаться. Снег окутывал меня облаком, плавно скользя с небес, и я забыл о душевных своих изъянах, сердце моё забилось в чистом и ровном ритме, как если бы меня обволакивала чудесная музыка».

Мисима Юкио со своей сестрой Мицуко, 1964г. Из семейного альбома. Фото: Wikimedia Commons

Мы могли бы и дальше кусок за куском препарировать этот роман, уподобившись патологоанатому в прозекторской, вскрывающему тело усопшего, чтобы установить причину смерти, но в случае с «Золотым Храмом» будем вынуждены признать ненужность этой процедуры, так как нашей задачей не является филологический анализ романа Мисимы, а также и то, что, кроме любования мастерством молодого автора, зрелым мастерством, мы не приближаемся к пониманию его трагической смерти. Хотя тема Красоты, с которой не справиться, заявлена в полный голос. Мисима отказывается признавать за своими героями патологии и извращения, он просто выводит на страницы своих романов именно таких героев, а не каких-то других. Поддерживая имморализм европейской литературы и не отрываясь от литературы японской, он воспевает Красоту, понимаемую им по-своему. Вам может не понравиться внутренний диалог в «Исповеди маски», как и вываливающиеся наружу кишки главного героя рассказа «Патриотизм», но отказать Мисиме в том, что даже подобные темы и сцены он рассматривает как эстет и тонкий стилист, вы не вправе.

В России с книгами, как и с самим Мисимой, произошла интересная штука. После крушения страны мы постепенно отучались умирать за что-то большое, чем ближний круг. Мы вообще отучились умирать за что-то. Нам скорее по душе религия постгуманизма с её вечной физической жизнью. На меньшее мы не согласны. Поле жертвенности очень сильно сузилось, мы поумнели и не хотим, чтобы нас использовали.

И тут, как свет далёкой звезды, до нас спустя годы доходит такое явление, как Юкио Мисима. Спасибо Вам, дорогой мой самурай, за Вашу науку.

__

Примечание редакции. Самоубийство Мисимы напоминало театрализованное действо, и смысл его до сих пор не вполне понятен. 25 ноября 1970 года Мисима под предлогом официального визита посещает базу сухопутных войск сил самообороны в Итигае. Вместе с ним трое членов военизированной группы «Общество щита». Во время этого визита Мисима захватывает в заложники командующего базой и с балкона его кабинета обращается к солдатам с призывом совершить государственный переворот. После того как этот призыв был проигнорирован слушающими, Мисима совершает харакири.

Согласно японскому обычаю, у совершающего харакири обычно есть помощник – кайсяку. Он должен в определённый момент отрубить голову совершающего ритуальное самоубийство, чтобы предотвратить предсмертную агонию. У Мисимы таких помощников было сразу несколько. Первый, Масакацу Морита, оказался для этой роли слабоват: после нескольких неудачных попыток обезглавить Мисиму он передал меч Хироясу Коге, а сам (видимо, в виде самонаказания за то, что доставил другу лишние мучения) также совершил харакири. В итоге Коге пришлось отрубать головы сразу двоим.

Читайте также
ЗАГРУЗИТЬ ЕЩЕ