Ключевым выводом нашей недавно вышедшей книги о православных приходах стал тезис: развитие церковной жизни сегодня напрямую зависит, во-первых, от широкой доступности нормального теологического образования, а во-вторых, от обретения церковью исторического сознания, памяти о своём прошлом. Чтобы начать с простого, затронем проблему образования.
Когда бы ни воцерковился современный православный: хоть в детстве, хоть во взрослом возрасте, – ему очень сложно состыковать основания христианского вероучения с той «базой» знаний, которую он получает в мире. Вот человек услышал в школе про Большой взрыв, посмотрел авторитетные видео на ютубе – а потом ему рассказывают странные вещи о Деве, родившей Сына; может, он и услышит, что учение об эволюции не противоречит Шестодневу, но по пальцам можно пересчитать пастырей, способных адекватно объяснить, почему. Как правило, такие «нестыковки» преодолеваются самым грубым образом: никто не меняет фундамент своего мировоззрения, который остаётся в корне атеистическим, а просто ставит на него некую «надстройку» из веры в полезность церковного обряда и ритуала.
И это ещё простой случай. Нередко бывает и так, что то же самое мировоззрение изначально формируется под воздействием артефактов отдельных духовных культур. Медианный прихожанин находится под влиянием людей и медиа, предлагающих вместо духовной картины мира условный паноптикум, где есть всё что угодно и без разбора. Очень часто, например, можно слышать о близости буддизма и православия. Вероятно, ключевые спикеры, продвигающие эту повестку, имеют в виду внешнее сходство последователей обеих религий в аскетической практике и этосе; но они ничего не говорят о глубинных различиях – как раз-таки из-за специфики позднемодерной картины мира, предполагающей некое «объективное чувственное познание» – и уже поэтому отфильтровывающей догматические тезисы как недостаточно важные или непознаваемые чувственно. А различия есть. Например, буддизм не допускает существования живого и личностного Бога, вместо него предлагая некий безличный абсолют (конечно же, не могущий любить).
Примерно то же самое касается и психологии, всё более популярной в последние годы. Если человек в храме принимает вероучительную риторику как часть ритуала, а тезисы своего психолога – постъюнгианской, например, школы – как «как всё на самом деле устроено», – он будет беззащитен перед грехами, которые в православной антропологии маркируются как смертные.
В итоге, если христианская философия и антропология не становятся действительным мировоззренческим основанием внутренней жизни человека, набором его базовых эвристик, тезисов на уровне «как всё устроено», – человек неизбежно превратит свое православие, свои духовные практики в обслуживание чуждого ему ритуала.
Поэтому приходская жизнь в её полноте немыслима без того, чтобы доносить до верующих, собственно, основы вероучения. И это вовсе не так просто, как кажется! Пастырь здесь нуждается в опоре на интеллектуалов, актуализирующих современную антропологию, психологию, философию и даже физику через призму святоотеческой антропологии и православной догматики.
Справедливости ради скажем, что большинство наших информантов – священников, богословов и членов причта – согласны с тем, что учить народ – важно.
Если у человека есть понимание, скажем, каких-то событий исторических, если он разбирается в литургике, то понятно, что он будет совершенно по-другому воспринимать богослужение, будет понимать, что происходит, он будет уже на на другой поверхности вообще церковной жизни находиться. То есть он не будет это воспринимать как мёртвую традицию, что там, скажем, нужно причастие принимать, а будет понимать сам центр этого действия, этого таинства. То же самое и о крещении. И такие люди, конечно, будут, во-первых, оживлять сам приход, и они будут стараться привлекать и новых людей.
Фото: Дмитрий Киселев/КоммерсантъОднако реальная практика складывается иначе. Да, образовательный уровень священников поднимается; да, они в массе своей гораздо более подготовлены к общению с паствой, чем в те же 1990-е годы, но эти изменения носят скорее реактивный характер: они не успевают за нуждами времени. Богословская дискуссия редко порождает обсуждение, способное всерьёз затронуть сердца людей или умы интеллектуалов, и само богословское развитие – даже людьми церкви – может восприниматься как нечто необязательное, та же «надстройка» над привычным корпусом церковно-обязательных знаний. Об этом предельно резко сказал наш информант, имеющий опыт обучения в аспирантуре и преподавания в семинарии:
В церкви не платят за науку, потому что… Ну, мне платили за мою науку 900 рублей в месяц. Я бы очень хотел, чтобы это оказалось, конечно, там, в твоём тексте, вот. И, короче говоря, понимаешь, в церкви на науку денег нет. Соответственно, у нас ничего нет вообще, потому что наука – это основа [неразборчиво]. Православие идёт от вероучения. Даже аскетика идёт от вероучения. А у нас вероучение, по сути, разрушено, его нет.
Соответственно, и ничего остального нет. Соответственно, то, что у нас происходит на приходах, – это какое-то волочение чего-то такого околодуховного. Там нет вообще никакого пастырства нормального, потому что всё пастырство упирается в то, что человек приходит с вопросом бытовым, там священник как-то отвечает. Нет аскетики, нет знания аскетики, потому что аскетика разрушена как наука. И всё. Некому этим заниматься.
Упоминание про 900 рублей – буквальное, это воспоминание о его зарплате (и такую зарплату получал в семинарии не только этот информант).
При этом и настоятель, и диакон, и катехизаторы, и учителя в воскресной школе прихода стоят перед необходимостью не просто озвучивать тезисы из «Закона Божьего» 1910 года, но доносить вероучение на хорошем уровне осмысления, выступая конкурентами общеобразовательной школы, психологов-практиков и многочисленных медиаинфлюенсеров. И делать это они могут только при поддержке общецерковной интеллектуальной жизни – выраженной и в научной деятельности, и в блогинге.
Откуда сегодня черпает богословское вдохновение рядовой священник на своём приходе? Чаще всего клирики обращаются к видеозаписям проповедей отца Павла Островского или к книгам отца Андрея Ткачёва – но и там, по сути дела, в основном идёт речь о коррекции поведенческих паттернов и оформлении ритуальных элементов церковной жизни. Всё это осмыслено, связано с вероучением, но без компонента интеллектуально-образовательного, превращающего вероучение в острый нож, разрезающий современные концепции бытия, – практически мертво.
Не в этом ли проблема со многими воскресными школами, выпускники которых растворяются в общей «околоцерковной массе», редко становясь служащими членами прихода? Воскресные школы, как правило, фокусируются на формировании у детей их православной идентичности. Идентичность выступает эдаким хитиновым покровом, позволяющим грамотно осмыслять свою деятельность, свою жизнь, свои решения. Идентичность предполагает наличие устойчивых гайдов, которые позволяют христианину, становясь более зрелым, сохранять волю и мужество быть не таким, как все. Но нельзя забывать, что такая идентичность – внешний покров. Внутреннее самосознание юных выпускников воскресных школ остаётся предельно проблематичным и часто противоречивым:
