Начните с проблемы

Часть 1

К Григорию Борисовичу Гутнеру (1960–2018) у меня очень личное отношение. В Свято-Филаретовском институте (это богословский институт «для взрослых», людей, которые уже состоялись в профессиональном и личностном отношении и хотят посвятить своё время более глубокому познанию Бога и человека) мы были, кажется, первым курсом, на котором в 2013-м или 2014 году Григорий Борисович «обкатывал» потребовавшийся по новому федеральному стандарту – и, вероятно, специально в этой связи им разработанный – авторский курс по истории научной мысли, на котором мы имели возможность буквально потрогать науку руками. 

Так, по поводу математики он открыл нам замечательную тайну: что в этой, казалось бы, такой беспристрастной и эгалитарной науке есть настолько эзотерические сферы, что в них вот так просто, без особого посвящения, и не попадёшь. Это он нам показал, что наука скорее эзотерична и элитарна, а вовсе не эгалитарна, вопреки своему пафосу общедоступности и публичной доказательности суждений. 

Григорий Борисович объяснил мне, что на самом деле сделал Чарльз Дарвин и чего не могли объяснить мне учителя биологии. Он показал, как через призму открытия Дарвина можно увидеть всю историю научной мысли. Что сделал Дарвин? Он попытался изменить способ объяснения мира через биологию, если хотите – обездушить природу, чтобы сделать её более законным предметом научного («объективного») исследования: устранить из самой логики объяснений (слишком божественный или слишком человеческий) принцип целеполагания и заменить его бездушным и безличным слепым принципом причинности, показав, как он работает.

Философ Екатерина Полякова. Фото: Михаил Поликарпов / архив СФИ

Область научных интересов Григория Гутнера включала философию науки, вопросы этики, проблемы тоталитаризма и идеологий, философию религии. В Свято-Филаретовском институте Григорий Борисович помимо лекций по истории научной мысли, логике и этике много лет читал большой курс истории философии, охватывавший период с античности и до наших дней. Как никто другой он умел просто и интересно рассказать о сложном, ничего не упрощая и не навязывая свой взгляд, но предоставляя слушателю и читателю возможность мыслить самостоятельно. Сейчас мы ждём из типографии заключительную часть этих лекций, опубликованных посмертно.

По мнению Екатерины Поляковой, кандидата филологических наук, доктора философии, профессора Грайфсвальдского университета, специалиста по философской мысли Канта и Ницше и коллеги Григория Борисовича по Свято-Филаретовскому институту, он был одним из самых глубоких и интересных современных мыслителей. Мы попросили Екатерину Андреевну подумать о философском методе Григория Гутнера и его понимании философии как сферы мысли и того, что можно преподавать. Делимся с вами её размышлениями.

Открывается необъятное поле деятельности

Я всегда очень рада говорить о Григории Борисовиче Гутнере. Мне удалось с ним пообщаться гораздо меньше, чем хотелось бы, и я об этом не перестаю сожалеть каждый раз, когда о нём заходит речь. Меня охватывает двойное чувство радости и боли – радости, что был такой замечательный человек, и боли, что я недостаточно воспользовалась возможностью общения с ним. 

Масштаб этого человека поражает. Настолько недооценён он, что просто руки опускаются, когда думаешь, что с этим делать. С одной стороны, есть много людей, коллег, философов, которые просто никогда не слышали его имя. И это даже уже не удивляет, хотя должно бы удивлять. С другой стороны, те, которые его знали, видимо, тоже не могли вполне оценить его масштаб. Когда знаешь человека очень близко, трудно себе представить, что имеешь дело с философом мирового уровня. Я говорю и понимаю, что это звучит как преувеличение, и даже мне самой так кажется. Но каждый раз, когда я начинаю его читать, я понимаю, что это не преувеличение, что это в самом буквальном смысле слова так.

Мне посчастливилось слышать вживую только один доклад Григория Борисовича Гутнера, это был доклад о возникновении и формировании национализма в России в XIX веке среди русского дворянства. А потом я с удивлением узнала, что это не только не основная тема его исследований, но вообще едва ли не первый его доклад на эту тему – так свободно и глубоко он разобрался в предмете! Основной его темой была философия науки. Хотя кандидатская диссертация была по математике, а докторская по этике, ни там ни там речь вообще не шла о философии науки. Охват тем, которыми он занимался, поражает: антропология, философия истории, философия культуры, философия религии, проблема тоталитаризма, формирование идеи нации и национального нарратива. Только что я узнала, что есть ещё и лекции по герменевтике.

Григорий Гутнер (в центре). Фото: Александр Волков / архив СФИ

Но больше всего меня поражает не это. Поражает отсутствие в нём всякой провинциальности. К нам приходят какие-то философские моды – и мы все вдруг читаем какого-то французского автора. Мой любимый пример: почему-то все десять лет были сторонниками Хайдеггера, а потом вдруг забыли его на какое-то время. Ничего этого у Григория Борисовича не было. Он действительно работал в горизонте современных проблем европейской философии. Нам иногда кажется, что это набившее оскомину требование актуальности того же ВАКа (Высшая аттестационная комиссия – орган, отвечающий за обеспечение государственной аттестации и присуждение учёных степеней и званий при Минобрнауки РФ. – «Стол») – просто какие-то формальности, просто надо что-то такое сказать. Но здесь эта актуальность действительно была как ощущение того момента, в котором мы живём. Как говорил Гегель, философия – это время, наша эпоха, схваченная мыслью. Григорий Борисович предлагал понимание стоящих перед нами проблем на современном уровне – и подсказывал направление для поиска решений. Каждый раз, когда я его читаю, я понимаю, в каком направлении надо двигаться. Такое ощущение, что открывается необъятное поле деятельности, что нужно сделать сегодня.

Набор причудливых мнений

Что хотелось бы сказать о его лекциях по истории философии, вторая часть которых сейчас выходит у нас в СФИ (первая часть – учебник по античности, а вторая часть – Средневековье и Новое время. Кажется, он доходит до Витгенштейна). История философии представляется иногда в курсах лекций, учебниках, изложениях как набор каких-то причудливых мнений – по мнению Канта все обстоит так и так, а Гегель убеждён, что вот так, а Ницше считал, что так и этак. Это, видимо, удобно так излагать, но получается, что философия, по большому счёту, становится набором случайных мнений, делом вкуса и каких-то убеждений. Ещё Ницше говорил, что убеждение в науке – правда, он не сказал в философии – не имеет гражданских прав. Не то что их там нет. Они там есть, но это то, что нужно ещё выявлять; может быть, за что надо бороться. Когда-то в молодости у меня создалось такое впечатление при чтении «Истории западной философии» Бертрана Рассела. Почему-то какой-то автор считал так, а какой-то так. Я даже задалась этим вопросом: а почему, собственно? Напомню слова Витгенштейна, любимого автора Григория Борисовича: философ – не представитель определённого сообщества мыслителей, и это именно то, что делает его философом. То есть объяснения типа «Гегель так сказал, потому что он абсолютный идеалист», которые иногда приходится слышать, – это объяснения, которые ничего не объясняют. Григорий Борисович, кстати, на лекциях практически не пользовался такими словами. В разговоре о Средних веках речь ещё могла заходить о номинализме и реализме, но тоже с большими оговорками. А вот чтобы Кант был каким-то там «трансцендентальным идеалистом», такого у него не упоминается, насколько я помню, нигде. Вообще «-измами» Григорий Борисович не пользовался. И если студенты начинали – это слышно по записям семинаров – говорить, что Кант считал так-то и так-то, он мягко останавливал и говорил: «Начните с проблемы».

Что такое эти проблемы? Есть какая-то задача – например, обоснования возможности познания, или демаркации науки, или ещё чего-то. Проблема заключается в том, например, что нам нужно понять, чем наука отличается от ненауки. Или, если вернуться к докторской диссертации Григория Борисовича, которая потом вышла в издательстве СФИ под названием «Риск и ответственность субъекта коммуникативного действия», – какая там проблема? Как возможна если не автономия, то хотя бы минимальное самоопределение субъекта в условиях тотальной обусловленности социумом. Почему такой вопрос? Потому что существует определённый научный контекст. Существует множество очень авторитетных и сильных авторов, начиная от Маркса и Фрейда и заканчивая Фуко, Бурдьё, Бодрийяром, которые показывают несостоятельность притязаний субъекта на автономию и утверждают его жёсткую обусловленность социумом. Те, кто были на семинаре физиков и богословов, помнят, что был там у нас такой уважаемый коллега, который всё время напоминал, что всё решает социум. Это и есть некоторое состояние вопроса, то, что нужно понимать под актуальностью. И дело не в том, нравится нам или не нравится этот тезис, – Григорию Борисовичу наверняка он не нравился, – но там есть сильные аргументы, создающие некоторое проблемное поле. Почему проблемное? Потому что отказаться от автономии субъекта мы на самом деле не можем.

Участники круглого стола научно-богословских встреч «физики и клирики», 12 июня 2017 года.  Фото: Александр Волков / архив ПСМБ

Четвёртая добродетель

Честно говоря, меня немножко испугала просьба поговорить о методе Григория Борисовича, потому что я подумала: Боже мой, а какой же у него всё-таки был метод? Это не так очевидно – у него скорее были разные методические предпосылки. Но потом мне стало ясно, что был и метод. В частности, в этом обращении с чужими концепциями – принять этот аргумент, не отбрасывать его только потому, что он нам не нравится, потому что мы не можем с ним жить. Это наши проблемы. Принять его и максимально усилить – вот что поражает. Он берёт чужую концепцию и находит самые сильные стороны. Не доводит до абсурда, а делает то, что Кант когда-то сказал о Платоне: нужно понять каждого автора лучше, чем он сам себя понимал. Что значит лучше? Есть у него какие-то, может быть, и не самые сильные аргументы – а мы усилим их максимально. И Григорий Борисович блестяще это делает: он становится на позицию, которая ему по-человечески, я уверена, не близка, доводит её до максимальной значимости – и только потом пытается сказать, что же нам осталось, как мы можем возразить. И продолжает этот виртуальный диалог с оппонентом: он бы нам ответил это, но ещё можно здесь возразить это. Надо сказать, в случае с автономией субъекта Григорий Борисович приходит к выводу, для себя очень нежелательному, что, в частности, аргумент эволюционной эпистемологии, такой сильный, что его нельзя опровергнуть. Что же нам делать? Возразить тут можно только одно: что в таком мире уже не хочется жить. Но это тоже аргумент в конце концов.

Его отличало умение быть справедливым к авторам прошлого, к коллегам и даже к студентам, которые ещё очень несовершенно пытаются выразить какую-то свою мысль. Справедливость – одна из четырёх кардинальных средневековых добродетелей. Не растоптать противника поскорее, чтобы утвердить свою концепцию. Я говорю это полемически, но на самом деле желание «растоптать противника» возникает и у меня тоже, и это желание естественно. Читаешь что-то – и всё закипает, хочется поскорее… Нет-нет, выслушай до конца и попытайся понять. Это умение должно быть у всех, но это, к сожалению, делают очень немногие.

А Григорий Борисович даже отграничивал свою концепцию от других неохотно, не любил говорить: «Это я думаю не так, как они». В докторской диссертации он это сделал, потому что это требования жанра, а, например, в своей последней книге «Начало и мотивация научного познания» – трактате об удивлении, вышедшем сразу после его смерти, он этого совсем не делает. Меня это, честно говоря, даже раздражало. Я тогда написала рецензию на эту гениальную книгу, но меня возмутило, что её автор всё как бы приписывает своим предшественникам: вот Хайдеггер на самом деле это уже имел в виду. Да не имел он этого в виду! Или Витгенштейн. Это нежелание сказать, что это я говорю не так, как они, я тогда приписала просто его личной скромности. Теперь я думаю, что дело тут не только в скромности. Это именно непоколебимая уверенность, что всё ценное в истории философии имеет значение для решения сегодняшних проблем и нужно не опровергать, а показать границу и сделать следующий шаг. Дело не в границе, дело не в том, чтобы сказать, что он «недопонял», как в советской историографии, как будто все философы были троечниками и чего-то недопоняли. Григорий Борисович делает прямо противоположное – показывает, что всё ценно и у каждого смысла будет свой праздник возрождения, но этот праздник надо устроить, иначе его не будет, о чём говорил Бахтин. Григорий Борисович устраивал этот праздник для всех авторов, о которых он писал и говорил.

Продолжение следует