Начало тут
В одесской ЧК
Арест Катаева в конце марта или начале апреля 1920 года всегда трактовали как неспровоцированный, несправедливый. Однако после истории со сдачей батареи белым и службой на бронепоезде «Новороссия» очевидно, что у чекистов были серьёзные основания для ареста. В те годы и за меньшее могли к стенке поставить. Вместе с Валентином был арестован младший брат Евгений, который только что окончил гимназию. О политических взглядах младшего Катаева в то время не известно ничего.
Катаев-старший продолжал писать и в тюрьме. Вот стихотворение, которое он сочинил в августе 1920-го.
По морщинистой шёлковой мели
Мы ходили, качаясь от зыби.
И в стеклянную воду глядели,
Где метались ослепшие рыбы.
Из широкой реки, из Дуная,
Шторм загнал их в солёное море,
И ослепли они, и, блуждая,
Погибали в холодном просторе.
Били их рыбаки острогою,
Их мальчишки ловили руками.
И на глянцевых складках прибоя
Рыбья кровь распускалась цветами.
Братья сидели в тюрьме одесской ЧК полгода. Их подозревали в причастности к некоему польско-белогвардейскому заговору. По этому делу расстреляют 102 человек, 9 отправят в лагерь, 79 освободят. Среди освобождённых были и братья Катаевы.
Через полгода Валентин вместе со своим другом Юрием Олешей покинул Одессу, где было и голодно, и небезопасно. Друзья перебрались сначала в Харьков, а затем в Москву. Они были совершенно нищими, но полными энергии, сил и творческих планов.
Юрий Олеша, 1933 год. Фото: Журнал "Театр и драматургия"Так покоряют столицу
Катаев носил тогда «офицерский френч времён Керенского, холщовые штаны, деревянные сандалии на босу ногу». На бритой голове – или мятая кепка, или «красная турецкая феска с чёрной кистью». Феску Катаеву ещё в Харькове выдали на вещевом складе. Зимнее пальто, перешитое из солдатской шинели, дополняло картину. «Это был оборванец с умными живыми глазами», – вспоминала Надежда Мандельштам.
Если уж довелось жить в большевистской стране, то нужно принять её законы, приспособиться, стать своим или по крайней мере своим казаться. В Москве Катаев начал много работать – писать и печататься.
Из автобиографического рассказа Валентина Катаева «Зимой»: «Прежде всего система. <…> Маленькие рассказы – направо. Большие – налево. Стихи – в сторону. Шесть – больших, десять – маленьких и тридцать – лирических стихов. Валюта. Пиво к чёрту. Оно мешает работать. Расписки, издатели, чеки. Прежде всего и после всего – деньги. <…> Фельетон должен быть блестящим – за это больше платят».
Уже вскоре Катаев поселился в двухкомнатной квартире в Мыльниковом переулке, что у Чистых прудов. В Москве эпохи жилищного кризиса это прекрасное жильё. Катаев превращает его в нечто среднее между общежитием для друзей и литературным салоном. Первое время делит квартиру с Олешей, потом с приехавшим из Одессы братом Евгением. Приглашает в гости первых писателей того времени: Исаака Бабеля, Владимира Маяковского.
За угощением для дорогих гостей он посылает домработницу в Елисеевский, лучший магазин Москвы. Там покупают икру, ветчину, колбасу, сардинки, свежие батоны, а также тарань, козий сыр, солёные огурцы. Специально для Михаила Булгакова, с которым Катаев познакомился в редакции газеты «Гудок», припасали сыр «Чеддер», пили настоящий португальский портвейн.
Кипучей энергии хватает и не только на собственный успех. Катаев щедро делится этой энергией с друзьями. Водит брата по редакциям, пристраивает в печать его первый рассказ. Помогает перебраться из Одессы в Москву Эдуарду Багрицкому.
В 1926 году, через пять лет после переезда в столицу, к Валентину Катаеву приходит первая слава. Его повесть «Растратчики» заметили критики, читатели. Её инсценировали во МХАТе, начали переводить на английский, немецкий, французский, испанский, чешский, венгерский, польский.
Катаев, Ильф и Петров
Через год Катаев на правах известного писателя, литературного мэтра, предложил брату (тот уже давно писал под псевдонимом Евгений Петров) и его другу Илье Ильфу написать роман на сюжет, который Валентин Петрович почерпнул из газетной заметки. Поиск сокровища, спрятанного в стуле или кресле. Катаев даже заключил договор с журналом «30 дней». Дал своим «литературным неграм» задание, а сам уехал на Чёрное море писать пьесу для МХАТа. Это была «Квадратура круга», самая успешная пьеса Катаева. Её поставят не только в СССР, но даже в Америке – на Бродвее. Но её успех затеряется в лучах славы Ильфа и Петрова.
Обложка книги И. Ильфа и Е. Петрова «12 стульев». Фото: библиотека "Огонек"/ litfund.ruВ августе 1927 года, когда происходил тот исторический разговор Катаева с Ильфом и Петровым, Катаев собирался открыть «мастерскую русского романа». Его литературные «негры», его «рабы» писали бы, а он правил их творения «рукой мастера». Но, вернувшись с Кавказа, он прочитал первую часть романа «Двенадцать стульев» и очень серьёзно сказал своим бывшим «неграм»:
«– Вы знаете, мне понравилось, что вы написали. По-моему, вы совершенно сложившиеся авторы.
– А как же рука мастера? – спросил Ильф.
– Не прибедняйтесь, Илюша. Обойдётесь и без Дюма-пэра.
Продолжайте писать сами. Я думаю, книга будет иметь успех».
Так вспоминал об их разговоре Евгений Петров. Сам Валентин Катаев был красноречивее: «Я больше не считаю себя вашим мэтром, – сказал он. – Ученики побили учителя, как русские шведов под Полтавой. Заканчивайте роман сами, и да благословит вас бог».
Разумеется, слово «бог» Катаев писал по правилам орфографии, принятой в Советском Союзе, – с маленькой буквы. Но, в отличие от младшего брата, Валентин Петрович сохранил пусть не веру, но уважение к вере и Церкви. В его книгах не найти героя, похожего на комичного и корыстолюбивого отца Фёдора из «Двенадцати стульев».
Катаев переписал договор на Ильфа и Петрова, но взял своеобразный гонорар за авторство идеи. Читатели его книги «Алмазный мой венец» об этом гонораре знают: золотой портсигар и посвящение. Все издания «Двенадцати стульев» посвящены Валентину Петровичу Катаеву.
Производственный роман
Ильф и Петров, а ещё раньше Юрий Олеша и Эдуард Багрицкий обошли своего покровителя. Их слава была более шумной и яркой. Публикация романа Олеши «Зависть» в 1927-м затмила прошлогодний успех «Растратчиков». Романы Ильфа и Петрова об Остапе Бендере стали более чем на полвека любимейшим чтением нескольких поколений. Багрицкий читал стихи товарищу Сталину, и тому очень нравилось.
Брат Ильфа Михаил Файнзильберг, Евгений Петров, Валентин Катаев, Серафима Суок-Нарбут, Юрий Олеша, Иосиф Уткин. Фото: Илья Ильф / WikipediaНо и Катаев не бедствовал. Он приспособился к новой власти и преуспел в советской литературе. Когда потребовалось писать о коллективизации – он сочинил пьесу «Авангард». Пьеса провалилась, да так, что режиссёра, её поставившего, уволили из театра. Но Катаев учёл ошибки и через несколько лет написал роман на не менее актуальную тему – об индустриализации.
Несколько месяцев Катаев провёл на строительстве знаменитого Магнитогорского комбината – Магнитки. Действие романа «Время, вперёд!» Катаев сжал в один день. За работой он «нарисовал на большом листе бумаги циферблат», который висел у него перед глазами, пока шла работа над романом. «На циферблате всё было точно расчислено по часам, минутам и даже секундам. Точка отсчёта – половина седьмого утра».
Сейчас некоторые эпизоды из романа «Время, вперёд!» можно принять за разоблачительные. Меня больше всего удивили не рекорды советских рабочих (они соревнуются, кто сделает больше замесов бетона за смену), а вот такая сцена: «На этом берегу, вдоль самой воды, среди щепок и брёвен проложена линия узкоколейки. По шпалам гуськом идут бабы. Их около сорока. Они тащат на плечах доски, пилы, мешки. Среди них много беременных…».
К рабочим приехали их жёны. Жили они небогато, поэтому приходилось работать. А для будущих детей строить ясли. Но руководству строительства и в голову не приходило, что можно хоть на день оторвать рабочих от строительства домен и мартеновских печей. И вот беременные женщины своими силами строят ясли. Если бы враг большевистской власти или белогвардейский агент захотел очернить советскую действительность, трудно было бы придумать историю отвратительней. Но никто в этом эпизоде враждебного выпада не увидел. «Время, вперёд!» хорошо приняла советская критика. Эта книга станет классикой жанра производственного романа. А Валентин Петрович, заработав много денег и доказав лояльность новой власти, поехал… в Париж и пошёл в гости к своему учителю. Он стоял перед дверью Бунина – «молодой, взволнованный, в щегольском габардиновом тёмно-синем макинтоше на шёлковой подкладке, купленном у Адама в Берлине, в модной вязаной рубашке, в толстом шерстяном галстуке». От советского у него была только сдвинутая «немного на ухо – под Маяковского» кепка, которую Катаев ещё недавно носил в Магнитогорске. Но Бунина он в Париже не застал.
