Русские герои с итальянскими фамилиями

Дети господина профессора

Непривычно звучащая для русского уха фамилия командира Виленского полка выдает её нездешнее происхождение. Род Губерти повёлся из Италии, где их предки, не блистая знатным происхождением, занимались ремеслами и художествами. Во времена правления императрицы Екатерины Великой  по приглашению дирекции императорских театров в Россию приехал Джакомо Пьетро Губерти, специальностью которого были театральные декорации и сценические машины. Тут дела у итальянского мастера пошли столь хорошо, что возвращаться на родину он не пожелал. Приняв русское подданство, заезжий художник крестился по православному обряду и с той поры во всех официальных бумагах стал зваться Яковом Петровичем Губерти. 

Обрусев сначала формально, Губерти в 1775 году и вовсе пустил корни в русской почве, женившись на Анисье Ильиничне Иноземцевой, происходившей из семейства дворян Рязанской губернии.  Избранница Якова Петровича сама по крови была только наполовину русская. Штука в том, что папаша её, Илья Иноземцев, был самый настоящий природный  персиянин! В Россию его привёз с Кавказа генерал-фельдмаршал граф Александр Борисович Бутурлин, подобравший мальчишку во время русско-турецкой кампании 1735–1739 годов. При крещении найдёныша нарекли Ильёй и дали ему фамилию Иноземцев. Жил он в доме Бутурлиных, а когда вошёл в лета, женился, и у него родилось трое детей – Анисья, Мария и Иван. 

Сыну крещёный персиянин смог дать невеликое образование, которое позволило тому служить в канцелярии писцом, а потом Бутурлины пригласили его управлять своим имением Белкино. 

Младшая дочь, Мария Ильинична, вышла замуж за тульского дворянина Андрея Петровича Колзакова, а Анисья Ильинична судьбу связала с театральным художником Яковом Губерти, коему за труды и достижения от нового отечества пожаловали дворянство и звание профессора Московского университета. 

Возведение в российское дворянство открыло их детям возможности выбирать карьеры по своему вкусу. Сыновья Якова Петровича и Анисьи Ильиничны дело отца продолжать не пожелали, предпочтя всему другому военную службу.

***

Все три сына профессора пошли примерно одним и тем же путём. Сначала, получив домашнее образование, они вольноопределяющимися вступали в полк и, выслужив офицерский чин, постепенно поднимались в воинской иерархии.

Старший из сыновей начал службу вольноопределяющимся  в лейб-гвардии Семёновском полку и в 1800 году был произведён в прапорщики. Из гвардейского полка Александр Губерти вышел в армию, имея «два чина преимущества», дослужился до эполет полковника и 11 ноября 1811 года принял командование над формировавшимся Виленским полком создававшейся тогда в Москве 27-й дивизии, командиром которой был назначен генерал-майор Неверовский.

Виленский полк был составлен из трёх рот Московского полка, роты Казанского, двух рот Архангелогородского и двух рот Углицкого гарнизонных полков. К ним прибавили 600 рекрутов, набранных из Смоленской губернии. Всего получилось три батальона, в каждом из которых по гренадерской роте и три роты мушкетёрских, т.е. стрелковых. 

***

Одним из батальонов полка командовал родной брат полкового командира майор Василий Яковлевич Губерти. По семейной традиции, в 1801 году, семнадцати лет от роду, он поступил в лейб-гвардии Семёновский полк  вольноопределяющимся. Не ропща на судьбу, дворянский юнец прослужил три года, прежде чем в мае 1804 года его произвели в чин унтер-офицера. 

Картина Е. Н. Зайцева «Молебен на Бородинском поле». Фото: Музей Победы

Со своим полком  унтер Губерти побывал во всех боевых делах, которыми было столь богато то горячее время, когда войска «третьей коалиции»  европейских государств вели войну против «узурпатора», как тогда называли первого консула Франции Наполеона Бонапарта.  Семёновский полк, в котором служили братья Губерти, принял участие в  знаменитом сражении при Аустерлице, разгоревшемся в ноябре 1805 года. Им обоим посчастливилось выйти из той страшной битвы живыми и невредимыми.

По возвращении в Россию в марте 1806-го Василий Яковлевич перевёлся из гвардии в Курский пехотный полк, разом став из гвардейского унтера  армейским «субалтерном», как тогда называли младших офицеров. В том же году он был произведён в поручики.  

После подписания Тильзитского мира Василий Губерти попал в Дунайскую армию и принимал участие в очередной русско-турецкой войне.  Он брал Силистрию, был под Шумлой, где ему довелось схватиться с турками, пытавшимися совершить вылазку из крепости, и в апреле 1810 года «за отличия в боевых делах» его произвели в штабс-капитаны. 

В декабре 1811 года штабс-капитана Губерти назначили в отвоёванном Измаиле на должность плац-майора: помощником военного коменданта, исполнявшего полицейские функции. Через четыре месяца, в апреле 1812 года, Василия Яковлевича перевели батальонным командиром в Виленский полк. В мае он был произведён в майоры.

***

Несколько иначе сложилась карьера младшего из братьев, Якова Яковлевича, которому повезло немного больше. К моменту его рождения родитель его был уже возведён в дворянское звание, а посему открылась возможность, по обычаю старины, десятилетнего Яшу записать в кавалерийский полк «для произвождения в чинах», как это обычно делалось в семьях дворян, отпрыски которых числились на военной службе как находившиеся в отпуске «для домашнего обучения». 

На действительную военную службу Яков Губерти явился, уже будучи прапорщиком, и перевёлся из кавалерии в 8-й егерский полк. Так же как и братья, был под Аустерлицем, за отличие в битве его произвели в подпоручики. Потом была кампания «четвёртой коалиции» в Восточной Пруссии, за которую юный герой был награждён почётнейшей военной наградой – орденом св. Георгия 4-й степени. Согласно наградной реляции, орден Якову Губерти был дан  «в воздаяние отличного мужества и храбрости, оказанных в сражении против французских войск 30 апреля, где при следовании баталиона, по переправе чрез Омулев был впереди с охотниками и по сближении к Дрензеву и сбитии неприятельских постов, бросился на гаубицу и овладел оною и двумя зарядными ящиками». Кроме того, ему был пожалован прусский орден  Pour le Merite. 

В 1809 году он сражался против турок во время Дунайского похода. К лету 1812 года Яков Яковлевич в чине поручика служил в пехоте, в каком именно полку – сказать затруднительно, сведения до крайности противоречивы.

Кампания 1812 года

Пока же вернёмся к Виленскому полку. Дивизия, в которую он входил,  в начале весны 1812 года была проинспектирована и признана вполне укомплектованной, боеспособной и готовой к походу. В полку числились 6 штаб-офицеров, 56 обер-офицеров и 2300 нижних чинов. После инспекции полк был выведен из Москвы и расквартирован в Московской губернии, но пробыл там недолго. Уже в мае был получен приказ выступать в сторону западной границы, и 21 июля в Новогрудке 52-й Виленский полк присоединился к армии князя Багратиона.

Картина А.Ю. Аверьянова «Князь П.И. Багратион в Бородинском сражении. Последняя контратака». Фото: Государственный Бородинский военно-исторический музей-заповедник

Части 27-й дивизии под командой генерала Неверовского направились к селу Красному, что в 40 верстах от Смоленска, где приняли участие в сражении. Виленский полк остался в Смоленске для усиления гарнизона. К нему присоединили несколько сот раненых, вышедших из размещённых в Смоленске госпиталей. Они заняли позицию «в ограде», т.е. за стеной старой смоленской крепости. 

В первый день сражения за Смоленск – 4 августа 1812 года – отряд был атакован превосходящими силами неприятеля, но позицию удержал. На другой день защитники города перешли в контратаку и сумели занять Никольское и Раченское предместья. Против них бросили две пехотные дивизии Понятовского и конницу Мюрата. Атаку поддерживал огонь 60 орудий. От разрывов французских гранат сразу в нескольких местах смоленских предместий занялись пожары. Пехоте Понятовского удалось прорваться почти до крепостных стен, но виленцы отбросили неприятеля, пойдя в штыковую контратаку. Рукопашная схватка была яростной и кровопролитной. Характерной чертой этого боя было то, что поляков русские в плен не брали. Те платили им той же монетой.

Только ночью, получив приказ, отряд под командой полковника Губерти отошёл к мосту через Днепр, миновал его и направился к Москве. В сражении за Смоленск полк потерял убитыми одного офицера и 112 нижних чинов. Ещё 311 выбыли из строя по ранению или пропали без вести.   

Спасательная экспедиция

Члены семейства Губерти бережно хранили память о предках, и среди прочего записан был рассказ Дмитрия Васильевича Губерти, одного из сыновей Василия Яковлевича, доблестно сражавшегося под русскими знамёнами. 

В июле 1860 года Дмитрий Васильевич заехал в Богоявленский Старо-Голутвин монастырь, находящийся в пяти верстах от Коломны, чтобы навестить могилы своих родственников, погребённых на старом монастырском кладбище. Возле семейного пантеона его уединение прервал старик в одежде послушника, обратившийся к Дмитрию Васильевичу с неожиданным вопросом:

– Вы, сударь, верно Губерти? Сынок Василия Яковлевича будете? 

И, будучи уверен в своей правоте, не дожидаясь ответа, продолжил: 

– А ведь я знавал вашего покойного папеньку ещё совсем молодым офицером-с! Вы, сударь, на папеньку своего очень похожи-с. В точности как он в молодые годы были-с!

Удивлению Дмитрия Васильевича не было предела, и он стал расспрашивать старика-послушника, откуда тот знал отца в столь давние времена. Тот отвечал, что прежде чем уйти в монастырь, долгие годы был дворовым человеком господина Аникеева, жившего в Москве на Басманной улице, в собственном доме, на приходе церкви Никиты Мученика. Барин рассказчика был дружен с братьями Губерти, но, в отличие от них, служил в статской службе. 

Ни имени старика, ни имени его барина Дмитрий Васильевич не запомнил, а может, и не спрашивал о них вовсе. Слишком много неожиданных подробностей довелось ему узнать о своём отце и двух дядях в тот день. Старик когда-то служил камердинером господина Аникеева и много чему был свидетелем. 

Со слов послушника, когда в 1812 году к Москве подошла армия Наполеона, барин его поспешил загодя отправить чад и домочадцев с большей частью своего имущества в одно из принадлежавших семье дальних имений. Сам же Аникеев решил оставаться в городе до последней возможности. 

Грохот Бородинского сражения был хорошо слышен в Москве, но никаких верных сведений о сражении известно не было. В ночь на 27 августа через город  пошли отступавшие войска. Расспрашивая офицеров проходивших по Басманной улице частей, Аникеев узнал, что все три брата Губерти остались на поле боя – то ли тяжело ранены, то ли вовсе убиты. 

Услыхав такую весть, Аникеев решил сам во всём убедиться. Он  приказал своим дворовым запрягать три четырёхместные коляски, позвал доктора и сам возглавил спасательную экспедицию, которая немедленно отправилась в путь. В числе тех, кто поехал с барином искать на Бородинском поле братьев Губерти, был и его камердинер.  

К рассвету кавалькада была уже на месте страшной битвы. В суматохе и путанице ближнего тыла, растревоженного недавним боем, господин Аникеев обращался ко всякому воинскому начальству, расспрашивая о своих друзьях. В одном из штабов ему сказали, что  «тот Губерти, который полковник»,  жив, но ранен и находится в полевом лазарете, а об остальных известий нет, так  как всех раненых и убитых ещё не подобрали.

Полковника действительно нашли в лазарете: неприятельская картечь оторвала Александру Яковлевичу два пальца на правой руке, и он, уже перевязанный, сидел на походной койке. О судьбе братьев он знал не больше чем Аникеев и смог лишь подсказать, где примерно их нужно искать.

***

Изначально 52-й Виленский полк был на Шевардинском редуте – передовом укреплении Бородинской позиции русской армии. Бой за это укрепление начался около четырёх часов вечера 24 августа и с перерывами шёл до полуночи. На 11 тысяч русских обрушились 35 тысяч французов. Неприятелю дважды удавалось врываться в редут, и полковник Александр Губерти водил своих ребят в штыковую атаку, выбивая врага в поле. Только наступившая тьма остановила ужасную резню на Шевардинской позиции.

Знак 52-ого пехотного Виленского Его Императорского Высочества Великого Князя Кирилла Владимировича полка. Фото: общественное достояние

Ночью получен был приказ отойти к Семёновским флешам – полевым укреплениям из земли и фашинника, выстроенным углом и  обращённым в сторону противника.  Обороной этой позиции командовал князь Багратион. На другой день Виленский полк сражался на флешах, более известных теперь как «Багратионовские», и только получив приказ, русские оставили их, отойдя за Семёновский овраг, где продолжили сдерживать  наседавшего врага.

Туда, к Семёновскому оврагу и флешам, отправился господин Аникеев со своими людьми. Это было дьявольски опасное предприятие –  в потёмках раннего утра, при спутанности позиций, разобрать, где и кто, было затруднительно, а потому был весьма высок риск наскочить на  французов, которые после целого дня кровопролития церемониться с пленниками не стали бы. Но Бог миловал, и после долгих поисков на бранном поле, сплошь заваленном убитым и калеченным народом разных наций, Аникеев и его люди наткнулись на Якова Губерти: поручик лежал среди мёртвых тел весь израненный, но был в сознании, хотя и очень слаб от потери крови. Потом нашли и  Василия Губерти, у которого грудь была прострелена навылет ружейной пулей. Показалось даже, что он умер, но доктор, пощупав пульс и приложив ухо к груди,  сказал, что майор жив. 

***

И вот тут следует сделать некоторое замечание. В повествовании Дмитрия Васильевича есть неточность. Он полагал, что отец его служил в Виленском полку, дядя Александр был полковником лейб-гвардии Семёновского полка, а дядя Яков – поручиком Калужского полка. Если в отношении Василия Яковлевича всё верно, то два других суждения ошибочны: Александр Яковлевич когда-то служил в гвардии, но давно уже вышел в армию, а Яков Васильевич, может, когда-то и служил в Калужском полку, но не на момент Бородинского сражения. Этот полк не принимал участия в той битве. При Клястицах, Полоцке и Гросс-Экау – да, полк сражался, но при Бородино нет, не был. И если младшего Губерти нашли на Бородинском поле где-то недалеко от позиций 52-го Виленского полка – можно предполагать, что он перешёл в этот полк перед самой войной, ведь 27-ю дивизию сформировали буквально за несколько месяцев до начала военных действий, сведя в неё подразделения разных частей. Предполагать можно, но утверждать категорически не возьмусь.

***

Ну-с, вот. Забрав из лазарета полковника Губерти, всех троих братьев их добрый товарищ  повёз к себе домой. Ехали с опаской, чтобы не растревожить раны, и когда добрались  к родным пенатам Аникеева на Басманной, Василий Яковлевич был так плох, что доктор не решился его даже переносить в дом. Майора оставили на дворе в той же коляске, на которой его привезли с поля боя, прямо под открытым небом, лишь тепло укрыли. 

К радостному удивлению всех родных и друзей на другой день Василию Яковлевичу стало лучше, и он хоть и медленно, но стал поправляться. Яков Яковлевич и вовсе держался молодцом, а вот их старший брат, раненный легче них, не выжил – у  него начался «антонов огонь», как тогда называли гангрену. В суматохе повального отступления не удалось найти хирурга, который мог бы спасти Александра Яковлевича, отняв ему руку. Страшно промучившись три дня, он  умер, и в самый день его смерти принесли приказ о производстве полковника Губерти в генералы, но он, по выражению камердинера Аникеева, «уже на столе лежал», и главной заботой стало отпевание тела покойного. 

Найти священника сразу не удалось – местный поп из соседнего храма Никиты Мученика уже уехал из города. Причты соседних храмов, в которые заходили посланные Аникеевым слуги, также покинули Москву. Когда дворовые вернулись ни с чем,  барин приказал им ждать у ворот и, когда проедет любой священник, звать его в дом. Так и поступили: остановили какого-то батюшку, который со своим семейством и домашним скарбом проезжал по Басманной. Снизойдя к слёзным просьбам и посулам хорошей награды, священник отслужил панихиду, и тело полковника Губерти похоронили в саду дома Аникеева. Позже останки Александра Яковлевича перезахоронили на кладбище  Покровского монастыря. 

***

Двух  раненых братьев Губерти их верный друг господин Аникеев повёз в Тверь, где тогда проживала их матушка, Анисья Ильинична, которая и выхаживала обоих.  

После тяжёлого ранения Василий Губерти в заграничных походах не был – в 1813 году, когда он достаточно поправился, его  произвели в подполковники, наградили орденом св. Владимира 4-й степени и уволили со службы «за ранами, с мундиром и пенсионом полного жалованья подполковника». 

Год спустя, в мае 1814 года, подполковника Губерти определили на службу в Коломну, назначив  на должность полицмейстера. Герой Бородинского сражения, кавалер ордена и красавец-холостяк был охотно принят во многих коломенских домах. В особенности же там, где имелись «девицы на выданье». Господин полицмейстер недолго затруднялся с выбором, попросив руки Елены Грибовской, дочери  владельца села Щурово, бывшего статс-секретаря императрицы Екатерины Великой Адриана Моисеевича Грибовского, и, получив согласие, в том же 1814 году повёл Елену Адриановну под венец. 

…При государыне служил Екатерине…

Папенька избранницы Василия Яковлевича происходил из малороссийского дворянства и когда-то был приглашён на службу прямо со скамьи Московского университета самим Державиным, который отличал Адриана Грибовского за литературный талант и прекрасное знание французского языка. Позже Адриан Моисеевич обретался в походной канцелярии всесильного Потёмкина, а после  её расформирования, по протекции всё того же Державина,  перешёл на службу в канцелярию  князя Платона Александровича Зубова, последнего фаворита императрицы Екатерины Великой, которому поручались многие важнейшие дела в российском государстве.

Портреты Адриана Моисеевича Грибовского и Наталии Акимовны Грибовской кисти Николая Аргунова. Фото: Государственная Третьяковская галерея

Под ферулой этого патрона Адриан Моисеевич сделал стремительную карьеру и, став директором канцелярии князя, обрёл большое влияние. От него многое зависело. Он на многое влиял. Следы его деятельности по сию пору заметны как на географических картах, так и в делах современной политики.   Это именно Грибовский «протолкнул» проект своего давнего приятеля де Рибаса, хлопотавшего о построении города и порта на Чёрном море подле крепостицы Гаджибей, который, казалось бы, намертво застрял в зубовской канцелярии. 

Поначалу князь Платон Александрович не желал ничего слышать о построении в безводной и безлюдной степи морского порта, но верный долгу дружбы  компетентный директор личной его канцелярии Адриан Грибовский своих происков не оставил. Он собрал все справки по этому делу, привёл все возможные военные, политические и экономические резоны.  Постепенно, не в раз, раскладывал директор канцелярии перед  Зубовым пасьянсы из доводов, меняя  их местами,  так и эдак, но неизменно   выигрышно для проекта Рибаса, так,  что через некоторое время  князь и сам начал дивиться удачности плана, который, как на него  ни посмотри, всё сулил одну сплошную выгоду. Через некоторое время  Платон Александрович из противников плана де Рибаса стал решительным  его сторонником! Князь представил проект императрице, привёл в его защиту доводы, которые написал для него Грибовский, и дело выгорело – строительство нового черноморского порта и города при нём было высочайше одобрено. 

Лично Адриан Моисеевич своей рукой  написал именной  указ об учреждении города, предложив на выбор несколько названий, беря их из древнегреческой мифологии. Тогда в России ещё очень надеялись осуществить так называемый «Греческий проект», предложенный покойным Потёмкиным императрице. Светлейший князь полагал в конечном итоге войн с Турцией взять Константинополь, отвоевать Балканы, освободить Грецию, возродить Византийскую империю, усадив на её трон императора, русского по крови. К этой миссии готовили одного из внуков Екатерины Великой – великого князя Константина Павловича, которого с младенческой поры воспитывали специальным образом. Его вскормила греческая кормилица, дядька и денщики были у него только греки, в компанию для игр Константину подобрали товарищей из богатых греческих семей, которые, по идее, должны были бы стать для него верной аристократией в будущей империи.  

Строившиеся на отвоеванном у турок и крымских татар побережье Чёрного моря города заселялись большей частью греческими беженцами из турецких владений, спасавшимися от гонений и притеснений. Эти новые города назывались в греческих традициях: Херсон, Симферополь, Севастополь, Евпатория и другие. Они должны были со временем превратиться в места тесного соприкосновения  Новой Византии и России. Вот почему название для нового города подбиралось с греческими корнями. На выбор императрице Грибовский предложил три варианта. Её величеству  понравилось второе в списке: «Одесса». Почему оно ей приглянулось более остальных  – поди теперь узнай, но  воля монархини была отражена в указе, и городу с тех пор и во веки веков теперь предстояло называться именно так!                                                  

Конец карьеры

На пике карьеры Адриан Моисеевич, оставаясь директором канцелярии князя Зубова, стал статс-секретарём императрицы. Но после этого взлёта последовало падение – сразу же после смерти государыни Грибовского выслали из столицы в его малороссийскую деревню, потом затребовали обратно и засадили в Петропавловскую крепость. Обвиняли его в злоупотреблениях по службе и лихоимстве, но так как Грибовский воровал никак не более других, Адриану Моисеевичу удалось отделаться сравнительно легко, внеся в казну начисленные на него суммы. Эти выплаты не разорили Грибовского, но вот на службу его обратно не приняли, повелев пребывать в малороссийском имении, пожалованном ему за службу покойной императрицей.

Однако ж через некоторое время за ним прибыл фельдъегерь с приказом доставить его в столицу. Везли Грибовского как арестанта и по прибытии в Санкт-Петербург  заперли в одной из секретных камер Шлиссельбургской крепости. Из-за чего его заточили в этот раз – неизвестно. Ему не предъявили обвинений. На допросы не водили. Следствия никакого не вели. Так Адриан Моисеевич и просидел в тюрьме, в которой оборвались многие жизни, ожидая неизвестно чего, до февраля 1801 года, покуда его, опять же без каких-либо объяснений, не выпустили на волю, приказав возвращаться в деревню.

Едва он успел доехать до имения, как его настигло известие о том, что император  Павел Петрович «скоропостижно скончался». Как только дороги просохли, Адриан Моисеевич понёсся в столицу и подал на имя императора прошение о возвращении на службу. Однако Александр Павлович, посуливший при вступлении на престол, что де при нём будет «всё как при бабушке»,  статс-секретаря Екатерины Великой на службу не вернул. Прошение было проигнорировано. Никакого ответа дано не было.

***

Потерпев неудачу с попыткой продолжить служебную карьеру, Адриан Моисеевич занялся устройством жизни своего семейства на новый лад. Продав свои малороссийские имения, он перебрался в Москву, где купил большой дом с усадьбой на Мясницкой улице. По воспоминаниям современников и рассказам потомков, Грибовский зажил широко, настоящим «московским барином». В его доме каждый день был «открытый стол, сервированный на сорок кувертов». Это означало, что любой – даже малознакомый или совсем незнакомый, но отрекомендовавшийся знакомым знакомых – мог отобедать у Грибовских в доме за одним столом с хозяевами. Так требовала традиция, чтобы считаться «комильфо». Также совершенно необходимо было содержать собственных музыкантов. Это считалось знаком принадлежности к высшему обществу. На содержание оркестра барин не жалел денег и богато одаривал капельмейстеров. Сам Адриан Моисеевич был страстным музыкантом-любителем и весьма прилично играл на скрипке, произведённой самим кремонским кудесником  Антонио Страдивари.

У  Грибовского был сын Николай и дочь Елена, которые были на попечении гувернёров и гувернанток. С детьми занимались учителя, жившие при доме.   Домашние музыканты всерьёз учили их музыке. Уроки вокала они брали у  итальянского тенора Торквиньо, выступавшего на сцене Большого театра, а танцам они обучались у знаменитого московского балетмейстера Йогеля,  в танцкласс которого их возили в собственной карете. 

У мастера Йогеля  доводилось им видеть Пушкина и Грибоедова, но оба будущих поэта были тогда ещё совсем мальчишки. Менуэты и экосезы Леночка Грибовская танцевала в паре с сыном московского почт-директора Павликом Пестелем. По её словам, это был очень живой  и резвый мальчик. Смеясь, он  говорил о себе: «Я сущая попрыгушка!». И  пожилая уже Елена Адриановна, рассказывая о танцах с юным Пестелем, всегда  добавляла: «Да, высоко он, бедный, прыгнул!» – намекая на прыжок висельника, последний в жизни одного из руководителей и вдохновителей заговора декабристов. 

Финансовая катастрофа

Летом 1812 года  вслед за многими другими Грибовские покинули Москву, выехав в Щурово, своё поместье в Зарайском уезде Рязанской губернии, которое Адриан Моисеевич приобрёл в 1803 году у князя Голицына. Но и там они надолго не задержались. Имение находилось у древней Девкиной переправы на Оке, через которую день и ночь двигался поток беженцев и отходили войска. Верных сведений ни от кого добиться не удавалось. Никто толком ничего не знал. Слухи ходили самые разные. Точно известно было то, что Москва занята французами, и все стремились уйти как можно дальше, вглубь страны, полагая, что в дальние пределы Наполеон не пойдёт. А если и пойдёт, то не дойдёт. Обязательно где-то застрянет. Россия, слава Богу, страна большая, на десяток наполеонов хватит.

Парк и вид на Оку в Щурово. Фото: Историко-культурный музей-заповедник "Коломенский кремль"

Поддавшись этим настроениям, Грибовские отправились в Рязань, куда съехалось множество их московских знакомых. Там они и оставались  до тех пор, пока не получены были верные сведения о том, что французы из Москвы ушли и отходят к западной границе.

Когда они вернулись в Щурово, их ждало страшное разочарование. После их отъезда в имение вошла конно-артиллерийская рота, которая за три дня постоя разграбила барский дом и хозяйский винокуренный завод, в расчёте на который Грибовский взял большой казённый подряд на поставки  хлебного вина в кабаки Зарайского уезда. Приказчикам не удалось выполнить винный подряд, взятый от казны Адрианом Моисеевичем, и в дневнике Грибовского появилась такая запись: «По причине расстройства дел моих от нашествия неприятельского и неудач по откупу, накопилось на сем последнем недоимка в 270 тысяч, да для поддержания откупа занято было у частных лиц более 300 тысяч рублей».  

Московский дом на Мясницкой сильно пострадал от пожаров и бесчинства мародёров – всё уцелевшее от огня было расхищено. Средств на то, чтобы вернуться в Москву и зажить по-прежнему, у семьи уже не было, а потому пришлось Грибовским осесть в Зарайске, купив там дом. 

***

Финансовая катастрофа военной поры больнее всего ударила по интересам Елены Адриановны, которой теперь не приходилось мечтать о московских женихах и большой светской карьере, к которой её готовили. Когда её руки попросил подполковник Губерти, папенька благословил этот брак дочери с небогатым офицером итальянского происхождения, служившим в полиции уездного города. Заняв 20 тысяч рублей, Адриан Моисеевич купил деревню с крестьянами, дав их в приданое за дочкой. Покупка не пошла впрок –  это имущество взяли в опеку, а извлекаемые доходы пошли на выплату процентов по долгам. Остальное недвижимое имущество в Зарайском уезде – земли и крепостных крестьян – Грибовский догадался переписать на жену и дочь, а сам, оставаясь фактически хозяином, жил как бы «при них», и лично с него кредиторы взыскать ничего не могли. Формально он ничем не владел.

От греха подальше, опасаясь взыскания с него всех долгов сразу, семейство Грибовских перебралось из Зарайска в Коломну, под защиту зятя-полицмейстера. В соседней губернии до них труднее было добраться рязанским судейским чиновникам. В 1818 году на имя жены Грибовского, Натальи Акимовны, была оформлена сделка с некими Лазаревыми, которым Грибовская якобы уплатила более двухсот тысяч рублей за малороссийское имение. Согласно другим документам, немедленно по приобретении поместья Наталья Акимовна тут же оформила дарственную на Лазаревых. 

Нетрудно понять логику действий всех участников столь странного гешефта: Грибовские как бы заплатили деньги, но имения не приобрели: деньги исчезли, имущества не прибавилось. Всё было совершенно законно, но те самые 200 тысяч, которые могли бы пойти на выплату долгов по откупу или частным лицам, якобы перешли Лазаревым, а имения, купленного за эту сумму, у Грибовских не появилось, арестовывать и выставить его на торги также не было возможности. В действительности же Грибовские с Лазаревыми обменялись рядом документов, а денежки Адриан Моисеевич припрятал.

На посту городничего

Прочно обосновавшись в Коломне, господин Губерти добросовестно исполнял обязанности полицмейстера, а в 1815 году, по смерти городничего Фёдора Андреевича Дашкова, сам стал городничим – сиречь начальником коломенской полиции. 

На этом посту Василий Яковлевич первым делом вознамерился снести ветхие стены и башни Коломенского кремля, которые собирались разобрать ещё при императоре Павле Петровиче. В 1797 году государь отдал приказание снести обветшавшие укрепления в уездных городах Московской губернии, однако при жизни императора работы в Коломне не начали, а после его трагической кончины возникла пауза, когда указ не отменяли, но и исполнения его не требовали. Городничий Губерти бомбардировал инстанции предложениями о сносе, указывая причиной опасность обрушения. Инстанции казённых денег на слом не отпускали, но не возражали против частной инициативы лиц, желающих приобрести участки «назначенной к слому стены». 

Пример тому подала в 1818 году игуменья находящегося в кремле Брусенского монастыря, откупившая проездную башню Ивановских ворот крепости, примыкавшую к обители. Из монастырских сумм была оплачена работа каменщиков, в 1821 году разбиравших воротную башню и переносивших полученный материал, из которого они же строили вокруг монастыря кирпичную монастырскую ограду взамен обветшавшей деревянной. На другой год той же игуменье передали часть кремлёвской стены, граничившей с монастырём, чтобы, «сломав её верх вровень с монастырской оградой», из полученного материала игуменья произвела «починку ветхостей оной крепостной стены».

Вид на Успенский Брусенский монастырь в Коломне. Фото: Государственный исторический музей

Удачные опыты разборки крепостного строения на кирпичи подзадоривали многих, и дело дошло до того, что один коломенский торговец, чья лавка тылами и задним двором выходила к стене, выломав из неё кирпич, заложил им устроенную с тыльной стороны стены аркаду, устроив в ней коптильню. 

***

Весной 1822 года Василий Яковлевич Губерти особо отличился, арестовав большую шайку фальшивомонетчиков, за что ему был пожалован бриллиантовый перстень ценой в 800 рублей и производство в чин коллежского советника, что соответствовало армейскому чину полковника. В 1823 году Василий Яковлевич был командирован в сельцо Суханово, чтобы разобраться с претензией помещика Беклемишева, обвинявшего бывшего коломенского судью Алисова в нанесении побоев старосте сельца. В декабре того же года ездил коломенский городничий в Бочманово, что напротив имения его супруги, для расследования кражи, в которой подозревались местные крестьяне, растащившие запас рейнского вина, принадлежавшего греку Бакхеле. За успехи по службе господина Губерти наградили орденом св. Анны 2-й степени. 

Приезд митрополита

В 1828 году Василий Яковлевич как коломенский городничий принимал посетившего Коломну митрополита московского Филарета и сопровождал его во всё время пребывания. 

Его высокопреосвященство родился в Коломне и учился в местной семинарии, а потому любил приезжать в этот город, где у него остались многочисленная родня и обширное знакомство с того блаженного времени, когда он был ещё простым поповским сыном, а потом семинаристом. В тот приезд  митрополит  4 августа освятил церковь Покрова Пресвятой Богородицы, «благолепно возобновлённую внутри иждивением местного купца Киприана Кислова». После освящения храма им была отслужена торжественная литургия, по окончании которой митрополит был зван на праздничный обед, устроенный купцами-благотворителями, но от приглашения уклонился. 

В воскресенье, 5 августа, преосвященнейший служил в городском Успенском соборе, а на следующий день выехал в Старо-Голутвинский монастырь, до которого тогда от городской заставы было около пяти верст. Монастырь тот находился как раз напротив имения Грибовского – их разделяла только Ока. Свершив литургию в монастырском соборном храме, митрополит остался на обед, сев за общий стол с братией. Как записал в своем дневнике Грибовский, «по желанию преосвященнейшего, сверх положенного уставом совершенно никаких снедей не было, но как братия, так и сам архипастырь вкушали пищу из общих чаш деревянными ложками, а при том ещё и в сообществе всякого звания и состояния гостей, в обитель сию к службе Божией приходящих и в оной с братией пищей всегда довольствуемой, в чем и при его высокопреосвященстве, по его желанию, никакой отмены  не сделано».

7 августа митрополит отправлял литургию в городской кладбищенской церкви свв. Петра и Павла, а потом совершил по усопшим родителям своим и родственникам  панихиду. На другой день архипастырь служил обедню в церкви Рождества Богородицы.

Все эти подробности Адриан Моисеевич узнал из письма дорогого зятя, не только неотлучно сопровождавшего митрополита Филарета, но и удостоившегося чести принимать его у себя дома. По  получении письма Адриан Моисеевич сделал кое-какие записи в дневнике и тут же засел за статью, завершив её умелым комплиментом опытного царедворца в адрес зятя-городничего: «Во все сии дни, не только в церквях, но и повсюду,  где появлялся митрополит, народ стекался во множестве, чтобы увидеть своего архипастыря и принять от него благословение. Причем  под наблюдением местной полиции порядок и благочиние были соблюдены всюду». Статья эта была опубликована 16 сентября в №73  «Московских ведомостей» за 1828 год.

Непростые годы

В начале 1830 годов на Россию надвинулась не знаемая прежде беда – с низовий Волги до центральных губерний дошла эпидемия холеры. В ту пору Адриан Моисеевич был в Санкт-Петербурге, где в Сенате рассматривалось его дело с кредиторами, которое наконец-то вышло в завершающую стадию. Он знал из писем зятя, что у коломенской полиции забот стало по горло –  нужно было выставлять заставы на дорогах, чтобы пресечь перемещение людей из заражённых мест в те, где болезнь ещё не замечали. Необходимо было устраивать госпитали, специальные бараки-изоляторы. Но самой большой проблемой было загнать в эти заведения больных или заподозренных в том, что они заражены. 

Рисунок «Николай I усмиряет толпу на Сенной площади». Фото: litfund.ru

Князь Вяземский в своих знаменитых «Записных книжках» в 1830 г.  записал: «7 ноября. В  Коломне, сказывают, был бунт против городничего, объявившего, что  холера  в городе, а чернь утверждала, что нет. Городничий скрылся. Губернатор приезжал исследовать это дело». 

Ситуация для того времени была стандартная: в центральных губерниях России никогда прежде не сталкивавшиеся с холерой люди не знали её симптомов. Они отрицали наличие самой болезни, не желали отдавать заболевших родственников в бараки изолятора. Не миновала эпидемия и Коломны, где умерло несколько десятков человек, о чём Василий Яковлевич писал своему тестю, который в то время отправился по делам старой тяжбы в столицу. Городничий предпринял карантинные меры, которые «утесняли» беспечных коломенцев. Всё это так, немножко «несёт людей по летнему обыкновению», а «начальство всё придумывает, своевольствует, чтобы орденок выслужить», а потому ополчились на полицейского начальника, которому пришлось спасать свою жизнь.

Очевидно, особой вины городничего в событиях, произошедших в Коломне, разбиравший на месте дело господин губернатор не нашёл. 

***

Одно из последних дел, порученных городничему Губерти, было весьма щекотливого свойства. В Москве стало известно, что в доме коломенского купца Мещанинова собирается масонская ложа, на собрании которой читаются разные мистические книги. Московский генерал-губернатор князь Дмитрий Владимирович Голицын приказал учинить по этому делу следствие. В доме Мещанинова произвели обыск, найдя в шкафах большое количество книг «весьма сомнительного содержания». Кроме того, изъято было «наставительно письмо иеромонаха Моисея и две тетради со стихами в духе и со знаками масонов». При осмотре усадьбы Мещанинова в саду был обнаружен «небольшой жилой покой», в коем считавшийся основателем коломенской ложи иеромонах Моисей «занимался чтением книг». 

Ознакомившись с делом, московский губернатор 12 марта 1833 года писал шефу жандармов Бенкендорфу: «Для лучшего обсуждения дела сего представленные ко мне книги и разные тетради я препровождаю в Секретный совещательный комитет, учреждённый здесь по делам раскольников, и  коломенскому  городничему предписал наблюдать, чтобы у купца Мещанинова как в особо устроенной комнате, так равно и нигде никаких сборищ для чтения книг не было. Ныне Секретный совещательный комитет по рассмотрении сих книг положил… так как в числе оных есть запрещённые Указом Святейшего Синода 1825 года мая 11-го дня, то сообразно с оным запечатав и сделав надпись, поручил Преосвященному епископу Николаю хранить их в приличном месте. Прочие же книги и тетради, как не содержащие ничего, что может иметь вредное влияние на веру, нравственность и общественный порядок, возвратить по принадлежности со строжайшим запрещением иметь тайные сборища, а его самого поручить наблюдению» (Российский архив: История отечества в свидетельствах и документах XVIII–XX вв.: альманах).

Отставка

Тяжба с кредиторами Адриана Моисеевича Грибовского завершилась удачно для семьи, и это бремя наконец-то спало с плеч. По возвращении в Щурово Грибовский крепко было взялся за хозяйство, но судьба готовила ему новый удар – в январе 1834 года умерла его супруга Наталия Акимовна, которую он очень любил. Будучи не в силах перенести эту утрату, сам Адриан Моисеевич пережил жену всего на несколько дней и умер в возрасте 67 лет 28 января 1834 года. Его похоронили рядом с Наталией Акимовной в Богоявленском Старо-Голутвине монастыре, на который из-за реки смотрели окна его сельского дома.

Через год после смерти тёщи и тестя подал в отставку Василий Яковлевич Губерти: «Ныне он, Губерти, вследствие прошения его по разрешению г. министра внутренних дел, по расстроенному здоровью его от полученных на сражении ран, от должности городничего, по сдаче всего относящегося к оной, 28 мая 1835 г., уволен с дозволением ему носить мундир, присвоенный ему по должности. В продолжение службы городничим вёл себя отлично, усердно, прилично званию» ( ГАРО. Ф. 98. Оп. 53. Д. 9. «Дело о дворянском роде коллежского советника Василия Яковлевича Губерти»).

***

Не исключено, что выход в отставку Василия Яковлевича был вызван необходимостью устройства судьбы его сыновей. У него с Еленой Адриановной родилось многочисленное потомство, в котором смешались малороссийская, великорусская, персидская и итальянская кровь. Старший сын Василий родился в 1817 году, Николай – в 1818-м, Дмитрий – годом позже, Адриан появился на свет в 1822-м. В 1820-х годах родились три дочери, но все они умерли в младенчестве. Их похоронили на кладбище Старо-Голутвина монастыря. Мальчики же у Губерти родились крепкими: в 1832-м у них родился ещё  один сын – Владимир, а в 1834-м близнецы Дмитрий и Аполлон, которых дед с бабушкой уже не увидели. 

Воспитание сыновья Губерти получили домашнее. Для них нанимали лучших учителей и гувернёров. Большим подспорьем в деле образования  была собранная дедом библиотека, включавшая в себя все выдающиеся произведения русской, французской и немецкой литературы конца XVIII и начала XIX века. Мальчики подросли, и старшим настала пора пройти аттестацию и определяться на службу. Первым вышел срок покинуть отчий кров старшему сыну, Василию Губерти, а вскоре  пришёл черед и Николая отправиться вслед за ним в столицу для определения на службу. Вышедший в отставку отец поехал с ним. Молодому человеку предстояло держать экзамен перед артиллерийским отделением военно-учёного комитета. С этой задачей Николай блестяще справился, так что после экзамена его произвели в юнкеры и направили служить в гвардейскую артиллерию. По прошествии двух лет, в 1837 году, Николай Губерти, получив чин прапорщика, был переведён в гренадерский полк короля Фридриха-Вильгельма Карла Прусского.

В том же году Грибовские потеряли старшего сына – Василий Губерти скончался 11 сентября 1837 года, не дожив полутора месяцев до своего двадцатилетия. Что послужило причиной смерти – сейчас неизвестно, и вообще об этом молодом человеке известно до крайности мало. Собственно, лишь в книге «Петербургский некрополь» (т. 1, стр. 698) имеется запись: «Губерти Василий Васильевич, сын коллежского советника и кавалера Василия Яковлевича Губерти. Родился 26 ноября 1817 г., умер 11 сентября 1837 года. Похоронен в Петербурге на Смоленском православном кладбище». 

Старая рана

Военная карьера Николая Васильевича прервалась через несколько лет. Он подал в отставку  после смерти отца – Василий Яковлевич скоропостижно скончался в ночь на 15 июня 1843 года. По свидетельству родных, врачи назвали причиной смерти открывшуюся старую рану груди – ту самую, полученную Василием Яковлевичем в сражении при Бородино. Можно сказать, через тридцать один год его таки убила та пуля, когда-то выпущенная в битве на Багратионовских флешах в 1812 году.

Николай Васильевич Губерти. Фото: общественное достояние

В семействе Губерти ещё в начале XX века хранили священную реликвию старины – атласный жилет с двумя следами от пули, навылет пробившей грудь майора Губерти во время отчаянной рукопашной схватки в сражении при Бородино. 

Похоронили Василия Яковлевича на кладбище Старо-Голутвина монастыря рядом с могилами тестя, тёщи и его дочерей. Есть одна странность в обстоятельствах погребения Василия Яковлевича Губерти. Место его – кладбище Богоявленского Старо-Голутвина монастыря – указано в «Провинциальном некрополе» (М., 1912, стр. 229). Как мы помним, именно туда приехал навестить могилы предков Дмитрий Васильевич Губерти, там он встретил бывшего камердинера Аникеева, от которого услыхал рассказ о событиях 1812 года. То есть место указано точно.

От того старого монастырского кладбища нынче нет и следа. Его срыли после закрытия обители во времена гонений на веру. Но удивительным образом осколок монумента, установленного над могилой Василия Яковлевича Губерти, – фрагмент чёрной гранитной колонны с золочёными буквами и цифрами даты, – сохранился, непонятно как оказавшись на Щуровском кладбище, которое находилось на другой стороне Оки, за селом, довольно далеко от монастыря! Кто, когда, как и для чего перенёс этот монумент с могилы Губерти на другую сторону реки, на сельское кладбище, совершенно непонятно! Странная история с этими невероятными перемещениями составляет еще одну загадку. А их и без того хватает.