Тридцать ничейных соток 

С трёх лет, с 1988 года, я жил в совхозе «Ермолинский». Он был и моим. А потом стал ничьим.

Совхоз закладывал фундаменты многоквартирных домов, переманивал специалистов из города. Слово «совхоз» мелькало вокруг постоянно. Взрослые произносили его так, словно речь шла о чём-то вечном. А вечность закончилась быстро.

В 1992-м моя мама Любовь Асташкина принесла домой с совхозного поля молодые початки кукурузы. Их можно было есть сырыми. Запомнилось странное ощущение: кукуруза была не наша, но почему-то оказалась у нас на столе. Поле в тот момент переставало быть коллективным. Каждый брал оттуда что мог. Общее на короткое время стало ничейным – а ничейное почти всегда означает: бери, пока не разобрали.

С 1993 года бывшие совхозные активы начали раздавать жителям. Мама отказалась от сарая: скотины у нас не было. Зато получила два подвала в нашем двухэтажном доме и тридцать соток земли.

Тридцать соток. До сих пор не знаю, как это выглядит геометрически. Тогда это казалось огромным.

У соседей было ещё больше – почти гектар. У них водилась живность, стояли сараи, а мальчик Максим, старше меня, каждый вечер приезжал к водяной колонке на мотоблоке с тележкой. Набирал бидоны и вёз воду скотине. Была целая очередь желающих прокатиться с ним, включая меня. Летом вечерело медленно. С полей возвращались коровы – длинной мычащей вереницей по грунтовой дороге к сараям. За сараями виднелось поделенное поле. Где-то там были и мамины тридцать соток.

Фото: Дмитрий Асташкин

Получив землю, мама сразу принялась её осваивать. Первым делом посадила куст малины. Не ради скорого урожая – ждать ягод пришлось бы долго. Скорее как знак суверенитета: у этой земли теперь есть хозяин. Потом пошли картофельные грядки.

Картошку сажали все. Она давала калории и позволяла пережить время, когда денег на нормальную еду было мало. Запекали, жарили, варили – и уже одно это создавало ощущение разнообразия.

Но без удобрений картошку не вырастить. Химия оставалась городской экзотикой. Деревня пользовалась навозом. Его покупали у тех, кто держал скотину в тех самых сараях. В девяностые многие услуги измерялись водкой: за бутылки боронили, возили навоз, рубили дрова. Водка не портилась и в мире инфляции служила удобной формой расчёта. Навоз сваливали на краю участка и разносили по грядкам.

Полив был отдельной проблемой. У кого были силы – копал сам. У кого были бутылки – нанимал. У нас с мамой не было ни того, ни другого. Поэтому дома мы наполняли складные пластиковые канистры водой из-под крана и несли на огород. От квартиры до огорода – больше двадцати минут. Десятилитровые канистры тянули руки. С собой ещё тащили лопаты: оставлять инструмент было нельзя – своруют. Забора не было.

Для меня эти тридцать соток были ещё и границей цивилизации. Край Ойкумены. Дальше начинался перелесок. Примерно в километре стоял кряжистый дуб, рядом лежали валуны. Я долго смотрел на них издали и уговорил маму пойти посмотреть.

Мне было восемь. Я беспечно шёл в шортах и нёс найденный на дороге хлыстик – кусок резины, которым можно было со свистом рассекать воздух. До валунов мы не дошли. На нас напали слепни. Сначала я принял их за больших мух. Потом они стали кусаться. Я попросился к маме на руки и тем самым подставил мягкие подколенные ямки. Заорал, вырвался и побежал назад.

Фото: Дмитрий Асташкин

Огород, только что казавшийся огромным и непонятным, вдруг стал уютным. Здесь были малина, грядки и вода из канистр.

У дедушки Захара Маслякова был свой огород за соседней деревней Вашково – 20 километров от Новгорода. Всего пятнадцать соток, но урожай там выходил больше, чем у мамы на тридцати. Опытный дедушка пользовался химическими удобрениями. Урожай всё рос, и со временем дедушка стал хранить картошку в маминых двух подвалах. Мама могла брать сколько нужно. Своеобразная арендная плата. Оттого мама перестала сажать сама.

Но огородная жизнь вокруг продолжалась. Даже школьники ходили копать картошку в помощь умирающему совхозу. Один раз пошёл и я. Одноклассники ещё издалека закричали:

– Чё ты пришёл? Тебе не надо! Поворачивай!

Так я понял, что освобождение от физкультуры из-за астмы распространяется и на совхозную картошку. Копал только семейную, в помощь дедушке.

Дедушкин участок лежал в садоводстве при аэрофотогеодезическом предприятии: сотрудникам нарезали по пятнадцать соток бывшего леса. Геодезисты сами пилили деревья и корчевали пни. Дедушка, как кум Тыква, сам построил домик из всего, что удалось найти: палки, доски, пластик. Внутри две койки, стол, чурка вместо табурета. Летом жить можно.

Подготовка начиналась ещё в мартовском Новгороде. На подоконнике появлялись обрезанные пакеты из-под молока. В них – земля и будущие огурцы с помидорами. Запах сырой почвы в городской квартире был первым известием о лете.