Невозможно без опасений глядеть на сегодняшнюю ситуацию в сфере занятости. Наверняка почти у каждого есть знакомые, которые после окончания престижного университета долгое время не могут найти достойную работу и в итоге соглашаются на вакансию с достаточно низкой зарплатой. Родители всё больше беспокоятся о профессиональном будущем своих детей: вдруг они со своим профильным высшим образованием останутся совсем без работы?
В то же время не уменьшается спрос на низкоквалифицированные вакансии. В медиа постоянно обсуждаются новые рекордные зарплаты курьеров и таксистов. Так, в Москве месячный доход курьеров при постоянной занятости редко ниже 100 тысяч рублей, а иногда может доходить и до 170 тысяч! Хотя точную статистику посчитать сложно, сервисы вроде hh.ru могут завышать зарплату, но тем не менее тренд крайне показателен. В февраля 2026 года исследователи из НИУ ВШЭ пришли к выводу, что от 34 до 40% выпускников бакалавриата и специалитета 2021–2023 годов работают на должностях, не требующих высшего образования, – продавцами, операторами колл-центров, офис-менеджерами, складскими работниками. Это явно не просто ситуация, когда «по совпадению» множество молодых выпускников не могут найти работу. Это говорит о структурных проблемах.
Для молодых специалистов, потративших годы на получение высшего образования, зарплата в 80 тысяч на старте – не так уж и плохо. Даже в сфере IT в 2025 году наблюдается сжатие: в среднем поиск работы в секторе занимает более трёх месяцев, а иногда на tech-позицию может приходиться до 300 откликов!
С чем связан этот парадокс? И ведь это не происходит только в России. О кризисе привычного восприятия рынка труда говорят во всём мире. Взглянем на эти явления предельно широко и исторически.
Фото: Белицкий Дмитрий / Агентство «Москва»Постиндустриальное общество и деиндустриализация
Америка, Британия и некоторые другие западные страны в 1970-х годах переживали то, что в экономической истории принято называть стагфляцией. Бурный рост экономик, продлившийся почти два десятилетия после Второй мировой войны, замедлился. На передний план вышли страны Восточной Азии, в особенности Япония.
В голливудском кинематографе и массовой культуре хорошо запечатлён образ кризиса американского «ржавого пояса», некогда главного индустриального центра США. Само название города Детройт стало нарицательным для обозначения полузаброшенных пространств. Так западный мир впервые столкнулся с масштабной деиндустриализацией.
Мировые промышленные мощности постепенно переносились в Азию, где рабочая сила была значительно дешевле. Профсоюзы и социальная политика, обеспечивавшие существование «государства всеобщего благосостояния», делали стоимость труда в западных странах высокой. Азиатские товары, в особенности японские автомобили, оказывались и экономичнее, и зачастую технологически совершеннее.
Всё больше работников переходило из сферы производства товаров в сферу услуг – прежде всего высококвалифицированных. Те самые «государства всеобщего благосостояния» обеспечивали гражданам возможность получить высшее образование и занять более престижные позиции.
Казалось бы, в чём проблема? Юноши и девушки, ещё недавно вынужденные с подросткового возраста работать на заводах, получили возможность стать юристами, менеджерами или программистами и строить карьеру в комфортной среде, потребляя товары, произведённые в странах третьего мира. Однако у этой трансформации было две важные стороны.
Фото: Чингаев Ярослав / Агентство «Москва»Во-первых, спрос на низкоквалифицированные услуги никуда не исчез. Разумеется, студенты во всём мире продолжают подрабатывать в кафе и магазинах, но полностью закрыть потребность экономики в подобном труде они не могут. Демографический переход, сопровождавшийся снижением рождаемости в развитых странах, лишь усилил этот дисбаланс. В результате возник устойчивый спрос не только на дешёвые импортные товары, но и на труд мигрантов. Так сформировался феномен глобальной трудовой миграции.
Во-вторых, экономический рост с начала XIX века обеспечивался прежде всего ростом производительности в промышленности. Массовый переток населения из деревни в город, внедрение новых технологий и повышение технической оснащённости предприятий позволяли каждому работнику производить больше благ, чем прежде. Именно это создало основу для расширения среднего класса и роста спроса на образованных специалистов.
Однако в экономике с преобладанием услуг эта модель начинает давать сбой. Автоматизация и технологический прогресс в промышленности приводят к тому, что для производства того же объёма продукции требуется всё меньше людей. Заводы становятся эффективнее, но рабочих мест на них больше не становится, а зачастую становится меньше.
При этом услуги растут быстрее промышленности, но многие из них слабо масштабируются по производительности. Юрист не может одновременно вести в десять раз больше дел, а программист – писать код за сотню коллег (а тут ещё и быстро развивается искусственный интеллект!). При этом экономики даже богатых стран создают весьма ограниченный спрос на вакансии с высокой зарплатой, поэтому в высокотехнологичных секторах количество действительно сложных позиций ограничено. Платёжеспособность бизнеса и стареющего населения тоже имеет свои пределы: получается своеобразный замкнутый круг.
Возникает парадокс: высшее образование становится массовым, а экономика перестаёт массово создавать рабочие места, требующие сложной подготовки. Образованные люди начинают конкурировать за сравнительно узкий сегмент высококвалифицированных вакансий, тогда как устойчивый спрос сохраняется на сервисный труд – от «курьерства» до общественного питания.
В этой логике и формируется современный дисбаланс рынка труда, к которому Россия подошла со своей гораздо более сложной исторической траекторией.
Фото: Ведяшкин Сергей / Агентство «Москва»Российская специфика
Как и у большинства ныне развитых стран, наиболее высокие темпы экономического роста в России наблюдались в период перетока сельского населения в города. Этот процесс происходил примерно с 1930-х по 1950-е годы, то есть при Сталине и Хрущёве. Однако в нашем случае индустриализация проводилась крайне неэффективно. Советская система обеспечила индустриальный рывок, но его экономическая отдача была ниже потенциально возможной.
Помимо высоких потерь при строительстве новой экономики огромное число советских производств из-за родовых пороков плановой системы было тотально неконкурентоспособным. Хорошим примером служит авиация. Советские разработки в этой области ничуть не уступали, а иногда и обгоняли западные аналоги. Особая сложность производств сделала невозможным полный перенос (а не отдельных частей) авиастроительных предприятий в страны с дешёвым трудом. Если японские машины завоевали рынок Америки и Европы, то Boeing и Airbus с пьедестала никто так и не подвинул к настоящему времени.
Что же случилось с советской авиастроительной отраслью? При хорошем старте советские самолёты очень быстро, из-за отсутствия необходимости конкурировать с кем-то на рынке, оторвались от мировых стандартов потребления топлива, безопасности и требований к численности экипажа. Поэтому после распада СССР российские авиакомпании быстро пересели на иностранные самолёты, эксплуатация которых была значительно экономичней.
По этой причине деиндустриализация в России оказалась ещё более болезненной, чем во многих странах развитого мира. По нам ударили не только последствия перехода к постиндустриальному обществу, но и последствия десятилетий плановой экономики.
Фото: Зыков Кирилл / Агентство «Москва»Влияние этих структурных сдвигов в России ощущается до сих пор. Восстановительный и сырьевой рост 2000-х годов помог на время скрыть проблему, но в 2010-х и 2020-х она обнажилась вновь – в виде дефицита сложных вакансий и роста массовой миграции.
Возможно, мы и приблизились к ответу на один из двух вечных русских вопросов: «кто виноват?», но как же «что делать?» Важно понимать, что мир вспять не повернёшь. Эпоха массового индустриального производства XX века постепенно уходит в историю. Гражданам и правительству необходимо иметь дело с действительным, а не с желаемым.
Поэтому, на мой взгляд, главная рекомендация – наращивание способности к адаптации. Университеты в их нынешнем виде, как кузница специалистов, – явление сравнительно новое. Средневековые университеты и университеты Нового времени выполняли совсем другую социальную и экономическую роль. Возможно, функция высшего образования изменится вновь.
Социальные навыки по-прежнему остаются важнейшими, особенно в наше время, когда «живая» социализация всё чаще подменяется интернетом. При всём желании реальное общение невозможно полностью заменить виртуальным. Спрос на настоящую связь, помощь и самовыражение будет сохраняться – и влиять на наше трудоустройство.