«Вы должны скорее учить грузинский»

Народный фронт Абхазии, позже переименованный в Народный форум, потом в «Айдгылара», был скорее ответной реакцией на многочисленные грузинские националистические организации, возникшие в 1987–1988 годах (учредительный съезд «Айдгылара» состоялся 13 декабря 1988 года в здании Абхазской филармонии, первым председателем был избран писатель Алексей Гогуа (1932–2025). – Прим. авт.), вспоминает мой собеседник: «Это была первая абхазская общественная организация. То есть это была попытка защиты». При этом первый президент Абхазии (президент РА в 1994–2005 гг. – Прим. авт.), подчёркивает Инал, учёный-востоковед Владислав Ардзинба жил тогда в Москве и изначально был в стороне от местных политических баталий: «Ардзинба не был активным участником Народного фронта. Его хорошо знали в научных кругах, но в политических он был не очень известен. Абхазский обком поддержал выдвижение его в народные депутаты, потому что в нём видели некую компромиссную фигуру, которая более-менее соответствовала настроениям общественности. Просто в случае с Владиславом удачно совпало: запрос снизу и воля сверху. И его личная смелость и готовность идти до конца. Это было самое главное. Потому что когда есть порыв снизу, а наверху одни конформисты, – это катастрофа. А Владислав был человек, в котором “всё сложилось”. Наверное, если бы его не было, наша история пошла совсем по другому пути».

Современная Абхазия, даёт мне понять Инал, оказалась не совсем тем государством, за которое воевал народ Абхазии: те, люди, которые сегодня у власти, далеки от идеалов, за которые был готов умереть Владислав Ардзинба. Пришло время не патриотов, а соглашателей: «Когда ты встроен в эту систему и кормишься за счёт неё, – наверное, какие-то чувства притупляются. Кто-то ещё начинает себя оправдывать: вот если бы не я был на этом месте, всё было бы сейчас ещё хуже… Отец мне рассказывал, что и при советской власти это было. Единицы абхазцев работали тогда во власти, и это были в основном “винтики”, которые соглашались на всё и доказывали, что “абхазцы – это грузины”. Например, был такой партийный деятель Михаил Делба (председатель Президиума Верховного Совета Абхазской АССР (1938–1948). – Прим. авт.), который сделал перевод “Витязя в тигровой шкуре” (центральное произведение грузинской литературы, эпическая поэма, написанная в XII веке Шотой Руставели. – Прим. авт.) на абхазский язык. Соответственно, его за это приняли в Союз писателей СССР. Но молва о нём, конечно, была очень плохая. Когда была кампания по развенчанию сталинизма, его задвинули, конечно. Но он остался членом Союза писателей. Мой отец руководил в позднесоветские годы Литфондом Абхазии и периодически приглашал в себе писателей, в том числе Делбу, чтобы выплатить им какие-то деньги. И Делба, с его слов, каждый раз, приходя, заводил разговор о том, какое же тяжёлое раньше было время, что он делал всё, что мог… Что если бы не он, то было бы ещё хуже. Ну, то есть он пытался оправдывать себя. Его сын, Владимир, сегодня даже пересказывает легенду, что чуть ли не Михаил Константинович лично остановил депортацию абхазов в Центральную Азию. Что вот уже стояли вагоны на Сухумском вокзале, куда всех абхазов должны были погрузить, но в последний момент всё это отменилось… Не знаю, сложно проверить этот исторический факт, но, судя по всему, это красивая легенда. Я думаю, что и сегодняшние руководители Абхазии себя оправдывают, как герой Никулина в “Бриллиантовой руке”: “Может, меня даже наградят… посмертно”».

Хроники грузино-абхазской войны. Фото: Марина Барцыц

«Наверное, если бы сегодня Ардзинба участвовал у нас в президентских выборах, он бы уже не имел шансов на избрание, – рассуждает Инал, и в его голосе есть оттенок грусти. – Он в эту нынешнюю волну уже не вписывается. Сейчас время конъюнктурщиков. Люди изменились, их запросы и идеалы изменились. Люди обросли жирком и думают, как его нарастить или хотя бы сохранить. Наш бывший президент Бжания (5-й президент Абхазии (2020–2024). – Прим. авт.) как-то сказал ужасающую фразу насчёт “поделиться суверенитетом”… Но она же отражает определённые настроения в обществе: то есть люди соглашаются, что за нашу комфортную жизнь мы должны чем-то жертвовать… И потом, когда шла война, наша общественно-политическая палитра была чёрно-белая, всё было просто и понятно: кто друг, кто враг… А сейчас палитра стала многоцветной, и люди путаются в этих цветах… Но Абхазия – маленькая, если что вдруг случится – я думаю, все снова встанут вместе».

Несмотря на все трудности, спустя 30 с лишним лет после окончания войны абхазов, желающих вернуться в состав Грузии, в Абхазии так и не появилось. В республике нет ни одной политической партии, которая бы выступала за воссоединение с грузинами. По словам Инала, причина проста: «Соцсети сегодня дают нам возможность наблюдать за жизнью бывших соседей. Мы приблизительно представляем себе, кто и как живёт. Особенно привлекательной грузинская жизнь для нас не выглядит, у всех свои сложности… К тому же сейчас поколение, которое помнит нашу общую жизнь с грузинами, уже выходит на пенсию. А наша молодёжь, если она заходит в соцсети, читает про себя на грузинских страницах одни оскорбления: «Вы апсуйцы, с гор спустились» (имеется в виду антинаучная т. н. “теория Ингороквы” о том, что абхазы – пришлое население на собственной территории; теория отвергается научным сообществом в том числе в Грузии. – Прим. авт.), и так далее. Абхазы, конечно, начинают реагировать и им в ответ мозги компостировать… О какой реинтеграции может идти речь? К тому же Грузия за все годы не сформулировала для Абхазии ни одного рационального предложения. Всё, что нам предлагается, – это войти в состав Грузии. И на нас смотрят исключительно в контексте отношений с Россией».

До урегулирования грузино-абхазского конфликта ещё далеко, но, к счастью, в отношении грузин, оставшихся в Абхазии после окончания войны, абхазы не пошли по пути «око за око», подчёркивает Инал: «В одночасье такие проблемы не решаются. Но я наблюдаю динамику. Ещё 15–20 лет назад невозможно было представить гальца (жителя Гальского района Абхазии, населённого преимущественно грузинами. – Прим. авт.), приехавшего в Сухум. Они просто боялись. Сегодня они свободно приезжают, гуляют, ходят в магазины, в кафе. Если они здесь живут, мы должны смотреть на них как на равных. Но и они должны соблюдать правила интеграции: признавать, что здесь – Республика Абхазия».

По словам Инала, современная Абхазия подаёт пример другим постсоветским республикам в плане отношения к национальным меньшинствам. Просто потому, что здесь прекрасно помнят, что такое быть в положении нацменов. Абхазия, в отличие от современной Грузии, даже признаёт существование мегрельского народа (в Грузии мегрельцы считаются грузинским субэтносом, утверждение о существовании особого мегрельского народа в современной Грузии считается неполиткорректным. – Прим. авт.): «В отличие от Грузии, в Абхазии мегрельцы могут свободно заявлять о том, что они мегрельцы, то есть отдельная нация со своей историей, культурой, языком. Здесь никто не требует, чтобы они признавали себя грузинами».

«Они говорили: “Мы вас шапками закидаем”»

Алхас Тхагушев, в отличие от Инала Хашига, в вузе так и не доучился: в 1992-м 20-летний студент оставил Индустриальный институт в Братске и вступил в ряды добровольцев абхазского ополчения. Сегодня он ветеран Отечественной войны народа Абхазии, инвалид-колясочник, руководитель общественной организации «Инва-содействие», один из ведущих абхазских интеллектуалов, человек, активный во всех направлениях, к мнению которого в Абхазии прислушиваются все.

Хроники грузино-абхазской войны. Фото: Марина Барцыц

Несмотря на то, что случилось с Абхазией и лично с ним, у моего собеседника нет ни грамма ненависти в отношении грузинской нации, есть только тревога за будущее: «Мы два прекрасных народа, живущих бок о бок. Могли бы жить мирно, созидать, думать о какой-то общей позитивной повестке. Но порой кажется, что думают только о том, чтобы устроить очередную войну и положить очередное поколение в могилы». По словам Алхаса, грузины – родные ему люди: «У меня были и остаются грузинские друзья, конечно. И родственники. Моя родная тётя, сестра моей мамы, ещё в советское время вышла замуж за грузина. Они во время войны уехали, в войне не участвовали, сейчас живут в Тбилиси. Мои двоюродные братья – это часть моей семьи».

«К сожалению, война забрала многих наших пассионариев, самых лучших ребят», – говорит Алхас. Впрочем, он не склонен отдаваться эмоциям. «Сказать, что война была неожиданностью, нельзя. Весь предшествующий год все разговоры так или иначе были вокруг этого. Ситуация нагнеталась шаг за шагом. “Мхедриони” (грузинская военизированная националистическая организация, основанная вором в законе Джабой Иоселиани. – Прим. авт.) уже заходила в Абхазию, уже пролилась кровь. Поэтому легенда про якобы “охрану железной дороги” для местных жителей звучала абсолютно несостоятельно», – рассказывает мой собеседник (формальным поводом для введения войск в Абхазию 14 августа 1992 года была охрана железной дороги. – Прим. авт.). На мой вопрос, были ли шансы избежать войны, говорит откровенно: «Хотелось бы верить, что были. Но кажется, что нет. В 1989 году советские спецназовцы погасили вспышку насилия. А в 1992 году гасить её просто было некому. А из тогдашних грузинских лидеров я не знаю ни одного, кто был готов хоть на какой-то компромисс. Если здравомыслящие люди тогда в Грузии и были, никто бы им не дал рта открыть».

Абхазы, по словам Алхаса, всеми силами стремились избежать войны: «Все здесь вполне адекватно воспринимали ситуацию, никто не рвался воевать. Мы понимали, как нас мало и что всё это нам грозит большой кровью и уничтожением. Со стороны Абхазии только сумасшедший тогда мог бы нагнетать ситуацию. Грузины, насколько я знаю, восприняли съезд Конфедерации горских народов Кавказа в Сухуме как элемент нагнетания ситуации со стороны абхазов. Но на самом деле со стороны абхазов это была попытка найти хоть какую-то гарантию безопасности. Абхазы стремились максимально оттянуть начало конфликта. В день, когда в Абхазию были введены грузинские войска, в абхазском парламенте было назначено рассмотрение проекта федеративного договора. Того самого, о котором сейчас Грузия уже мечтает, после того как она потерпела поражение».

«Но от абхазской стороны очень мало тогда что зависело», – полагает Алхас. Решающим моментом, по словам моего собеседника, стала передача Грузии оружия ЗакВО: «В этот момент стало ясно, что Грузия очень серьёзно вооружена». Пропаганда, к сожалению, очень серьёзно затронула местное грузинское население, вспоминает Алхас: «Все основные тезисы теории Ингороквы (Павел Ингороква (1893–1983) – грузинский историк и публицист ультранационалистического толка, развивал антинаучную теорию об Абхазии как исконно грузинской земле. – Прим. авт.), в особенности тезис о пришлости абхазов, многие местные грузины восприняли на веру. Нам стали говорить, что мы здесь пришлые, мы лишние, мы здесь никто. Это говорилось не только нам – это говорилось и армянам, и русским, и всем остальным. Они всех настроили против себя. Это был настоящий шовинизм. У грузин была очень чёткая позиция: они должны “почистить свою землю от скверны”, и все остальные должны были или жить здесь под ними или убираться отсюда. И они верили, что они очень быстро смогут решить национальный вопрос. Они считали, что за ними сила, их просто больше. Они часто говорили: “Мы вас шапками закидаем”. Нам постоянно говорили: «На что вы вообще рассчитываете? Вы должны скорее учить грузинский”. Они не думали, что мы будем способны обороняться. Они думали, что они нас смогут подчинить самим фактом того, что они к нам придут вооружённые. Что мы тут же на колени встанем и будем целовать их сапоги».

Женщины на грузино-абхазской войне. Фото: неизвестного автора

«Каждое лето, – вспоминает Алхас, – сюда привозили автобусами звиадистов, которые высаживались и целенаправленно провоцировали стычки. Я помню, как подъезжали “Икарусы”, из них выходили люди и начинали демонстративно говорить по-грузински… Они оскорбляли местных, заходили в кафе, в столовые, приставали… Им “давали люлей”, разбивали окна их автобусов, они спешно грузились обратно в свои автобусы и уезжали… Потом они в Грузии жаловались, что на их грузинской земле их избили только за то, что они требовали, чтобы в магазине или кафе их обслуживали по-грузински…».

По словам Алхаса, первоначально абхазское общество недоумевало, но по привычке ждало защиты от властей: «Был момент растерянности. Мы же все были советские люди. Мы по привычке смотрели в сторону Москвы, и ждали: а Москва что будет делать, а Москва как будет реагировать? И тут центр буквально рассыпался». «Абхазы держались за Советский Союз только потому, что видели в нём гарантию выживания. Какой-то всеобщей веры в коммунизм здесь не было, – вспоминает он. – В конце 80-х ситуация здесь была примерно такая же, как везде: старшее поколение ещё мыслило категориями социализма, но молодое поколение – те, кому было до тридцати, то есть те, кто в основном и пошёл воевать, – не питали каких-то иллюзий. Очень многие слушали радио “Свобода”, “Би-би-си”, западную музыку, Виктора Цоя… Все хотели чего-то нового, каких-то перемен… Над советской идеологией, над Брежневым с его шепелявой речью уже открыто смеялись. Помню, когда нас в школе приняли в пионеры, мы уже на следующий день перестали носить эти галстуки, потому что “на кой он нужен, этот галстук”, а мама мне говорила: “Как же так, вот мы с гордостью повязывали галстук…”».

Современная Абхазия совершенно точно не может считаться «реликтом СССР», говорит Алхас: «Где сегодня в Абхазии социализм? У нас нет не то что социалистической, даже минимальной социальной повестки. Лично я знал лишь несколько абхазцев старой закалки, у которых были чёткие социалистические убеждения, – например, Важа Илларионович Зарандия» (1932–2025, в годы ОВНА – председатель Совета министров Абхазии. – Прим. авт.).

В позднесоветской Абхазии, как известно, был своеобразный межнациональный «спорт»: грузины сносили памятники Ленину, а абхазы восстанавливали. «Это была скорее детская игра, элемент противостояния. Какой-то осмысленной политической стратегии за этим не было. Просто они ломали – мы чинили», – уточняет Алхас. По словам моего собеседника, идеологизация грузино-абхазского конфликта искажает суть тогдашних исторических событий: «Грузинская сторона постоянно на нас навешивала какие-то ярлыки. То “грузины с русскими – демократы, а абхазы – коммунисты, реакционеры”, то, значит, “грузины с русскими православные, а вот абхазы – мусульмане”… И всё это эффективно “продавалось” в Россию. Это, к сожалению, работало. Мы в этом смысле гораздо менее искушённые. Класс политической игры в Абхазии после Владислава (Владислава Ардзинбы – первого президента Абхазии. – Прим. авт.) стал вообще очень низким».

По словам Алхаса, личность первого президента Абхазии в буквальном смысле слова «вытянула» абхазский проект: «Владислав имел колоссальное, практически звериное политическое чутьё… Он выруливал там, где не вырулил бы никто. За ним ведь не было каких-то аналитических институтов, советников, think-tank’ов. Но он переигрывал Шеварднадзе с его связями и ресурсами, он выдерживал колоссальное давление Козырева (Андрей Козырев – глава МИД РФ в 1990–1996 гг. – Прим. авт.) и Шумейко (Владимир Шумейко – один из ближайших сподвижников Бориса Ельцина, с июня по декабрь 1992 года – первый зампредседателя Правительства РФ, с декабря 1992 по декабрь 1993 года – первый зампредседателя Совета Министров. – Прим. авт.)». В то же время из-за почтения к наследию Владислава абхазы сегодня оказались в политическом кризисе: «Наша Конституция писалась под Владислава. Фактически у нас в республике была учреждена царская власть, которую мы почему-то назвали президентской. Зураб Ачба (1950–2000; заместитель председателя движения “Айдгылара”. – Прим. авт.), наш выдающийся юрист, обращал внимание на это ещё в 90-е годы. Это была наша колоссальная ошибка. Именно поэтому у нас фактически не работает парламент и политической борьбы как таковой нет. Потому что главная и единственная задача всех политических групп – посадить в это проклятое кресло своего человека.

Несмотря на очевидные проблемы абхазской жизни, о возвращении Абхазии в состав Грузии не может быть и речи, объясняет мой собеседник. Хотя слабые предпосылки для межнационального примирения всё же есть. «Я знаю, что сегодня многие грузины переосмыслили, что тогда произошло. Я один раз имел возможность съездить в Грузию, в 2009 году, я был членом жюри кинофестиваля документальных фильмов “Один мир”, – вспоминает Алхас. – Я поехал туда с радостью, особенно когда узнал, что там будут присутствовать беженцы из Абхазии, потому что я считаю, что прежде всего нам нужно разговаривать. Очень важно живое общение, потому что мифы, которые продвигают СМИ по обе стороны границы, ни к чему хорошему нас не приведут… Война 08.08.08, конечно, очень серьёзно им “прочистила мозги”. Потому что они осознали, что не только они могут экспортировать войну – война может прийти и в их собственный дом. Никакого злорадства у меня по этому поводу не было. Были, конечно, люди, которые оставались в пропагандистском пузыре. Например, мне задали вопрос из зала: правда ли, что в Сухуме сегодня могут убить человека только за то, что он разговаривает на грузинском языке. Я ответил, что это невозможно, что вот, например, прямо сейчас помещение нашей организации ремонтирует бригада ребят из Гальского района, и они все прекрасно между собой говорят на грузинском. Тут же вскочила женщина, которая стала кричать: “Неправда! Вы всё врёте!”. Обстановка накалилась, но эту женщину угомонили её же соотечественники».

«Я сочувствую грузинам, – говорит Алхас, – и меня не радует нынешний политический кризис в Грузии. Тридцать лет назад мы чувствовали себя песчинкой, которую кто угодно может сдуть… А сегодня они чувствуют себя такой песчинкой. Надежда Венедиктова (русский писатель, публицист, с 1979 года живёт в Абхазии. – Прим. авт.) как-то сказала, что грузинская демократия – это тепличная голландская роза, которая начинает болеть от малейшего сквозняка, а абхазская – это горный эдельвейс, привыкший расти на ветру… Мне кажется, это очень точное определение».

«Всё время плакать – это не то, что мы должны делать»

Кесоу Хагба – «голос Абхазии». Многолетний служитель Абхазского драматического театра имени Самсона Чанба, по-настоящему народный артист. За правду боролся всегда: ещё при советской власти, вскоре после приёма в труппу театра заявил, что «здесь не пахнет творчеством» и что за спектакли театра ему стыдно. Первоначально молодого актёра и его единомышленников уволили за такую прямоту, однако в итоге восстановили в должностях. Сегодня ему 75, и у него абсолютно нет свободного времени: играет в театре и приглашён сниматься в четыре фильма одновременно. Чтобы взять у него интервью, я прихожу в театр до начала рабочего дня, к восьми утра.

Кесоу Золотинскович очаровывает с первого слова: «Я вам скажу про себя лично. Когда меня принимают как человека, когда я нравлюсь как человек – это полный кайф, это удовольствие! А потом, если спросят, кто я, и я расскажу, что я абхаз, мою историю расскажу, – это уже дополнение». «Но для нашего народа, для нашей идентичности крайне важно, чтобы мы в первую очередь сами чётко знали, кто мы. Тогда мы сохранимся», – добавляет он уже серьёзным тоном.

Он всегда боролся за абхазский язык и абхазскую культуру. Сегодня, когда речь заходит о будущем, «голос Абхазии» звучит тревожно: «В том, что касается нашего народа, духа и языка, опасность исходит не от грузин, не от русских и не от турков. Основная опасность исходит от того, что мы сами пока не нашли способа сделать так, чтобы абхазский язык в Абхазии был живым языком, нужным языком. Это очень трудно сделать, и эта проблема существует у всех малых народов – не только у нас. Вот эта вся идеология – это большие слова. Понятно, что мы имеем великолепный язык, прекрасную литературу, великую историю, сказки, нартовский эпос… Но, например, почти все родители сегодня в Абхазии стремятся устроить своих детей в русскую школу. Потому что если ты будешь знать русский язык – ты трудоустроишься, будешь зарабатывать. Ну и высшее образование будет получить легче»… «Я вам скажу, вот я играю на абхазской сцене, – рассуждает Кесоу Золотинскович. – Приходят дети, смотрят спектакль. Но они не читали художественную литературу на абхазском. Они знают бытовой абхазский язык, конечно. Но бытовая речь и литературная серьёзно отличаются. И есть вещи, которые многие дети просто не понимают. Эта проблема есть сегодня почти в каждой семье, но я вижу, что она настолько неудобна, что каждый родитель старается, ну, как-то по-своему обойти эту тему. Хотя все мы понимаем, что дух народа можно сохранить только через язык. Только так мы сохраним наше самоощущение как абхазов».

Артист Кесоу Хагба. Фото: Ибрагим Чкадуа

В годы войны коллектив его театра активно работал в тылу: артисты и работники сцены стали грузчиками, помогали разгружать гуманитарные грузы, приходившие в голодающую Абхазию с Северного Кавказа. Кесоу Золотинскович стал водителем: на своём «Запорожце», купленном перед самой войной на деньги, полученные на гастролях в Швейцарии, возил журналистов Абхазского телевидения, с риском для жизни пытавшихся донести до человечества, что происходит у них на родине. Потом чудом выбрался на катере на Украину и при помощи киевских друзей смог отправить на родину в общей сложности 25 вагонов продуктов.

«Когда Гамсахурдиа начал выступать, я уже чувствовал, что будет кровь, – вспоминает Кесоу Хагба про последние предвоенные годы. – В Грузии тоже были люди, которые это понимали. Помните философа Мамардашвили? Он же сказал, что если Гамсахурдиа станет президентом, это приведёт к краху Грузии. Его за это назвали врагом Грузии, толкнули в аэропорту, он потом умер от сердечного приступа (Мераб Мамардашвили скончался 25 ноября 1990 года в терминале аэропорта «Внуково», направляясь в Тбилиси для участия в заключительном туре кампании по выборам президента Грузии. – Прим. авт.). Я помню, я гулял с маленькой дочкой, а грузины проводили митинг… И дочка спрашивает: “Папа, почему они как собаки лают?”… Понимаете, страшно, когда люди перестают мыслить и нормально говорить, а начинают как собаки лаять…»

«Я не знаю, откуда у них взялось на нас столько злости, откуда столько… Ведь мы им никогда ничего не делали плохого. Мы их не убивали, не уничтожали никогда и не угрожали им. Мы их уважали. Вот я вам скажу, мой тесть, 97 лет сегодня ему, – рассказывает Кесоу Золотинскович, – когда начался Абхазпереселенстрой, он кормил грузин, которых сюда переселяли. Он жалел их, ну, по-человечески, приносил им еду, говорил им: вот, поешьте, пожалуйста, – они же всё это знают… Он их кормил. А когда вот эта война началась – они все взяли оружие и стали воевать против него. Мои дети там были, а я тогда был в Киеве. И мой тесть яму выкопал в лесу, чтобы моих детей не убили, и они все там жили. Это что? То есть мы все учились по одним программам, все читали литературу классическую – русскую, грузинскую… И как можно было такое себе позволить? Откуда взялось такое вот крохоборское, животное, мстительное отношение? Что абхазы сделали грузинам?»

На вопрос, почему абхазы победили в войне, «голос Абхазии» отвечает прямо: «У них (грузин. – Прим. авт.) было куда идти, нам же некуда было идти. Вот я привёз из Германии журналистов к моей маме в декабре месяце.. Мы общаемся через переводчицу. Вот течёт крыша в доме, и вот она сидит… Я говорю: “Мама, из Германии журналист приехал”. Она спрашивает: “И что он хочет?”. Я говорю: “Он хочет правду знать”. “Какую правду он хочет знать?” – говорит моя мама. “Ну, почему вы воюете с грузинами?” “Ну неужели у них нету, – говорит мама, – отцовских могил? Неужели у них нету понимания, что это моя земля, это родина?” Понимаете, это ощущение. И куда ещё мы могли бы пойти? Ну что они, ну зачем они сюда пришли?! Но, Анастасия, это невозможно объяснять...»

Спрашиваю о посттравматическом синдроме. «Конечно, он существует, – соглашается Кесоу Золотинскович. – И проявляется, я вам скажу, по-разному. Есть люди, которые закрылись. Есть те, кто покончили жизнь самоубийством в деревне. Знаете, вот, деревенские ребята почти все уже ушли... Многие от болезней… Ведь здесь врачей не было, здесь вообще ужас что творилось. Я вам расскажу это, чтобы вы знали. Это же война, люди в окопах, в холоде, они простатитом же болеют, мужская болезнь… А они, молодые, не понимали, что это, а врачей нет, и они в ужасе: “Всё, да какой я жених, я заразный”, – и кончали с собой… А сколько стали наркоманами… Им же на фронте, когда врача не было, наркотики давали при ранении, чтобы они хотя бы укололи и обезболили себя…»

К сожалению, послевоенные годы ударили по абхазскому народу едва ли не больше, чем сама война, печально констатирует мой собеседник: «Самое страшное, что уничтожало наших людей после войны, – это трофеи. Знаете почему? Потому что человек получает нечто абсолютно без труда. Трофей – это же не заработанное. А человек сохраняется как человек, только когда он всего добивается трудом. Когда он шаг за шагом своим опытом всего добивается». Большой удар по моральному духу народа нанесла и крайне жестокая российская блокада (с декабря 1994 года постановлением Правительства РФ была введена экономическая блокада Абхазии. – Прим. авт.): «Вот я был министром (с 1995-го по 1999 год К.З. Хагба был министром культуры Республики Абхазия. – Прим. авт.), я проезжал через границу, мне стыдно было смотреть в глаза нашим женщинам. Женщины, которые потеряли на войне мужей, сыновей, – сутками стояли на КПП “Псоу”, чтобы выехать в Россию, продать килограммов десять мандаринов и привезти домой соль и пачку сигарет… Туалета нет, холод, никаких удобств нет… Вы знаете, это такое было издевательство, такая психологическая травма... А наши усатые победители, наши мужчины, были вынуждены сидеть дома и ждать, пока их женщины вернутся. Это было ненормально. Мы выдержали, мы выстояли, но мы до сих пор не можем оправиться от этого. Нам восемь лет, вплоть до прихода Путина, говорили, что, если мы не вернёмся в состав Грузии, то у нас всегда будет вот такая жизнь. Конечно, Путина у нас до сих пор воспринимают, ну, как родного человека, – да, после такой беды…».

Не все в России понимают, что абхазское общество так до сих пор и не оправилось от полученных травм, объясняет Кесоу Золотинскович: «Ведь сколько молодых людей у нас не смогли создать семьи. Потому что эти молодые девушки, которые должны были рожать завтра… а о каком замужестве, о какой семье можно думать, когда такая картина… У нас даже море, даже горы – всё было закрыто. Это самое страшное, конечно. А парни, которые вернулись домой с войны, особенно те, кому пришлось убивать, – они же вернулись другими людьми… Понятно, что они Родину защищали, маму, семью… Но многим из них нужен был психолог, нужна была реабилитация. А здесь ведь ничего такого не было». «А ещё наши дети, наши творческие коллективы, – добавляет Кесоу Хагба (тема для него особенно болезненная), – у нас же после войны как будто все дети начали танцевать. Весь народ начал петь после победы. Это поразительно. Но они хотят же и показаться. Но ни один коллектив невозможно было вывезти никуда. Ну везде закрыто было! И ведь до сих пор, куда бы мы ни приехали, приезжают и начинают: а вот, грузины требуют, чтобы не было никаких команд от Абхазии… Что это за абхазские паспорта… Грузины сейчас осуждают нас за то, что мы берём российские паспорта. А мы это делаем, чтобы выжить. Чтобы учёные наши могли работать, чтобы дети наши ездили на соревнования, чтобы артисты выступали…»

Кесоу Хагба во время съёмок фильма. Фото: Ибрагим Чкадуа

По прошествии тридцати с лишним лет со дня победы (30 сентября 1993 года. – Прим. авт.) абхазский народ сегодня уже не вполне чувствует себя народом-победителем, с грустью говорит Кесоу Золотинскович: «Понимаете, ресурс истощается. Что-то забывается. Вот как у нас всех Победа 45-го стала забываться, так и здесь тоже стало многое забываться… Вполне возможно, что уже есть молодые, которые вообще не хотят о войне говорить. Они хотят нормально жить… Они же видят, сейчас же есть интернет, – вот, посмотрите, как люди живут…». «Знаете, чувство победы не должно быть таким, чтобы победа висела как какая-то тяжесть над будущим, – говорит он, как будто бы пытаясь утешить и себя, и меня. – Чувство победы и чувство истории – это то, что надо ощущать, чтобы дальше идти. А вот всё время ныть и плакать, всё время плакать – это не то, что мы должны делать. И не надо грузить детей».

О «побеждённом враге» «голос Абхазии» говорит с состраданием: «Грузинский народ ведь тоже пострадал в результате этой войны. Например, я знаю, что мой ректор, Этери Гугушвили (в 1976 году К.З. Хагба окончил Тбилисский государственный театральный институт имени Шота Руставели; Этери Гугушвили (1925–2005) – грузинская актриса, заслуженный деятель искусств Грузинской ССР, с 1955 года была педагогом Государственного театрального института, с 1972 года – ректором. – Прим. авт.), продавала после войны свои книги на проспекте Руставели. Это же трагедия грузинского народа. Все мои педагоги, которые остались живы, буквально попрошайничали. Они хотели нас уничтожить – но они же и свой народ погубили». Рецепт примирения между грузинами и абхазами прост, уверен он: «Если они хотят мириться – они просто должны сказать: “Мы вас уважаем”. Не надо меня любить, не надо мне деньги давать. Просто уважай меня, какой я есть. Уважение, всё может поменять только уважение. Ни деньги, ни любовь, ни подкуп, ни политика».

У современной Абхазии немало внутренних болезней, соглашается Кесоу Золотинскович: «Очень многое зависит от лидера. Счастье, что у нас был Владислав… Куда бы я ни приезжал, в любую страну на гастроли, если я говорю, что я из Абхазии – все: «А, Ардзинба!». Он на весь мир известен, все его видели. Он, конечно, формировал совсем другой климат вокруг себя. А сегодня у нас во власти те, кто при Владиславе были в дезертирах. Они же все на одно лицо сегодня… Страшно, когда люди приходят во власть только за тем, чтобы хорошо устроиться и воровать. Мы все, от главы сельской администрации до президента, должны понять: коррупция – это страшно. Если мы это не остановим – мы потеряем всё, что в нас есть духовного, светлого, человеческого, – оставим в стороне национальное».

Как гостю из Москвы мне откровенно стыдно спрашивать Кесоу Золотинсковича про сегодняшнюю активность российских политтехнологов на абхазской земле (то, что отдельные представители «отрасли» нарушают «морально-этические нормы пребывания гостей в Абхазии», признал даже куратор абхазского направления в АП Сергей Кириенко. – Прим. авт.). Навязчивые попытки приезжих «специалистов» стереть границу между государствами оскорбительны для его народа, деликатно объясняет Кесоу Хагба: «Я вам скажу честно: это большая ошибка российской стороны – то, что сейчас они тут так крутят с этими выборами (в 2027 году в Абхазии должны состояться парламентские выборы. – Прим. авт.). Столько групп сейчас здесь работает – и закрытых, и открытых… Все же это видят. Но есть вещи, которые нельзя делать топорно. Ну даже если я последний крохобор, ну изучи меня хотя бы, прояви уважение ко мне. Отношения надо строить на взаимном уважении, а не на пижонстве. В Абхазии нельзя работать топорно. Какую бы ты замечательную пользу ни делал для абхазского народа, если ты плевать хотел на наши чувства, на наши эмоции, если ты не уважаешь даже самые подлые наши чувства – ничего у тебя не получится. Тебя ждёт крах. Уважение, только уважение. Но если вы просто деньги зарабатываете, если вам наплевать на наши ощущения, на нашу национальную боль – ничего у вас не выйдет. Поймите наконец, что мы хотим иметь своё государство, мы сражались за него. Конечно, они чувствуют, что мы всё равно в сложном положении, что у нас никакого выхода во внешний мир нет, кроме как через Псоу… Но это же давит на нас, Анастасия. Это же давит… Неужели им непонятно, что все люди хотят жить?».

Абхазы, по словам моего собеседника, прекрасно понимают ценность своей райской земли в глазах всех своих соседей: «Вся проблема в чём? Вот в этой территории, где мы живём. Всем сюда хочется. Сегодня всё зависит от нас, от нашего образа мышления. Если мы действительно как хозяева сегодня будем работать на этой земле, все нас будут уважать, и мы будем жить нормально и цивилизованно. У нас есть всё здесь, чтобы жить. Один мой друг, немец, сказал: у вас замечательная земля, здесь всё растёт, зачем вам эта химия привозная. Два часа утром поработал и два часа вечером – и всё у тебя будет. Если вся цивилизация прекратит своё существование – вы выживете»

Продолжение следует