Письмо 0: Вступление
Уже несколько лет – с тех пор, как ты стала приходить в разумный возраст и мы с тобой стали всё больше читать и разговаривать – я не переставал думать о тех письмах, которые сейчас начинаю пытаться тебе писать.
Я хотел бы рассказать тебе о том, что немного знаю – то есть знаю лучше, чем прочее – и о чём много думал и думаю, в том числе в то время, когда читаю тебе разные истории или когда мы куда-то едем верхом, крутя педали.
Это история и философия. Ещё, быть может, литература. Но всё это в моей собственной голове предстаёт связанным.
Я ещё не определился до конца с тем, попробую ли я рассказывать эти истории по отдельности или же попытаюсь сплести воедино. И не хочу ничего предрешать, это ведь письма, род рассказа, вроде тех разговоров, что у нас тобой время от времени приключаются.
Но и немного другие – ведь те случаются случайно, в чём их особая радость, но одновременно и ограничение. Ведь я никогда не знаю, не могу предположить, о чём ты меня спросишь сейчас, каким будет твой вопрос: я не готов, даже тогда, когда ты спрашиваешь о том, что я должен был бы знать и вроде бы знаю – забыл, неточно сформулировал, перепутал.
Здесь же мне хочется говорить хоть немного связно и обдумавши предварительно.
Не подумай, что я одно хочу заменить другим: я только хочу, чтобы эти рассказы были. Рассказы, которые я мысленно рассказываю тебе, обдумав внутри себя. Чтобы затем – уж как получится, как расскажется. Помнишь, я говорил тебе старое изречение, что лучшая импровизация – это хорошо подготовленная импровизация. Так и здесь: вот и сам следую тому, что говорил – не всегда получается соответствовать своим словам, но пытаться надобно раз за разом, неизменно, ведь коли пытаться, то тогда и может получиться – нужно дать удаче шанс.
Правда, не буду скрывать: я надеюсь, что чуть позже, через несколько лет, когда ты войдёшь в другой возраст (дети, и ты не исключение, растут быстро – и это и радость, и печаль; печаль ещё и потому, что вы меняетесь – а мы если и меняемся, то не так скоро, только успеваешь привыкнуть к одному, как ты уже совсем другая; но не придавай слишком большого значения этим словам – просто мне каждый раз хочется, чтобы «мгновение длилось вечно», и хочется этого сейчас, как хотелось столь же сильно совсем недавно, и несколько лет назад – а ведь это всё были совсем разные мгновения)… Так вот, я надеюсь, что тогда ты уже прочитаешь их сама – и, может быть, что-то из разговоров прошлого оживёт в твоей памяти и заиграет сложным переливом, на контрасте между воспоминанием и тем, что ты будешь читать из того, что пишется сейчас. Но это всё надежды. Чему из этого дано осуществиться – неизвестно, и не стоит слишком надеяться, делать свои мечты и планы слишком твёрдыми: ведь то, что твёрдо, то и ломко.
И вновь прости за это короткое отступление с переходом в наставление: это ведь я не столько тебе, сколько себе самому говорю. Не думай, что взрослые (впрочем, есть ли такие?) следуют своим же собственным правилам: если что-то и значит быть взрослым, то это как раз иметь эти правила как собственные, пытаться руководствоваться ими, жить, оглядываясь на свой собственный компас (и вместе с тем знать, что, возможно, с ним далеко не всё в порядке – он и твой руководитель, и ты тот, кому в случае чего предстоит его чинить или искать новый).
Я не хочу писать тебе по строго обдуманному плану, ведь всё-таки письма – это прежде всего род разговора, а разговор – это возможность и отступлений, и перехода от темы к теме, и возвращение к ранее сказанному.
Надеюсь лишь, что эта вольность разговора не станет другим именем сумятицы и сумбура – но здесь всё дело за исполнением, да и раз на раз не приходится. И постараюсь не быть докучным, помня bon mote Вольтера – мол, все жанры хороши, исключая скучные.
[Я много думал о том, как писать тебе, – и это, по крайней мере как я говорил самому себе, меня останавливало начать (хотя думаю, что это был род отговорки: приятно мечтать о деле, не делая – ведь тогда ничто не останавливает, не нужно преодолевать трудности, а реально начатое требует продолжения или признания неудачи – неспособности сделать сейчас или неспособности вообще).
Но всё-таки о том, как писать, я думал вновь и вновь. И решил, что буду писать ровно так, как мысленно разговариваю с тобой сейчас и как вроде бы – с учётом того, насколько речь лицом к лицу и речь на письме отстоят друг от друга – мы с тобой беседуем. Мне всегда казалось, что нет ничего хуже попыток специально «говорить с детьми» – ведь нет «детей вообще», да и детство в каждый момент разное у одного и того же человека. Впрочем, я повторяюсь, прости. А смысл прост – я решил в итоге размышлений как раз перестать размышлять, а начать писать – и дальше уже посмотреть, что из этого выйдет.
Ну ещё уже совсем для себя – почему это пишу?
(Но я отнюдь не против, чтобы ты это прочла, – я лишь отвечаю на свой собственный вопрос, вопрос к себе: почему бы не удовлетвориться теми разговорами, что и так есть у нас?)
Потому что мне их не хватает. Вот и сейчас это первое, «нулевое» письмо я пишу дома, пока тебя нет, ты гостишь у бабушки, а я мысленно всё продолжаю разговаривать с тобой. А мысленно как раз удобно говорить с помощью бумаги, что и делаю. Словом, как принято заканчивать письма, – скучаю и очень жду встречи с тобой.]
18.VI.2026.
Письмо 1: Об истории
Разговор об истории, думается мне, уместнее всего начать с вопроса: а что такое вообще «история»?
И, как ты понимаешь, по поводу этого нет никакого согласия – хотя бы уже потому, что в это слово на протяжении веков разные люди вкладывали самый разный смысл. А если нечто, некое слово кто-то понимал так, а не эдак, – то последующее не отменяет бывшего, ведь это слова, а о них приходится договариваться (если, конечно, мы хотим понимать друг друга, а не каждому говорить своим собственным образом, пребывая в безразличии, как наши слова будут поняты и будут ли поняты вообще другими).
Так, многие люди – сейчас реже, чем, например, пару веков назад, но по-прежнему довольно часто – под «историей» понимают всё, что происходит во времени.
Не уверен, насколько точно будет так сказать, но – надеюсь, огрубляя не критично – в этом случае под «историей» понимается всё, о чём можно рассказать, составить рассказ. Ведь «рассказ» – уже сам по себе некая последовательность, то, что имеет начало, середину и конец. И конец этот может быть как завершением истории, так и простым «зависанием в воздухе»: «ну вот так сейчас обстоят дела» или «так оно было, а что было далее и что потом случилось с ними – мы не знаем».
В этом смысле мы говорим о «естественной истории», или «истории животных», об истории мира – понимая под ним «всё», пусть и ограниченное пределами нашей планеты, Солнечной системы или же нашей галактики.
Но ты, может быть, заметила, что когда мы говорим о «естественной истории», например, то добавляем прилагательное – уточняем, в каком смысле употребляем слово «история». А в других случаях – не добавляем. Ведь в обычной речи, когда я или ты говорим: «сейчас я хочу почитать об истории» – или твой приятель утверждает, что интересуется историей, то вряд ли мы поймём эти слова в том смысле, что он интересуется историями слонов и жирафов. А если и окажется так, то сильно удивимся и даже, скорее всего, сочтём, что он не просто так употребил этот оборот, а стремясь произвести впечатление, создать контраст между первым пониманием и тем смыслом, который затем откроется в его словах.
Так что чаще всего, когда мы говорим «история», мы имеем в виду свою, человеческую историю. Это можно счесть обычным эгоцентризмом, использованием большого слова для обозначения того меньшего, что имеет для нас первостепенное значение – ведь так или иначе, но в первую очередь нас интересуем мы сами, люди. А среди людей и их прошлого – то, что имеет отношение к нам.
[И этот рассказ, который, надеюсь, не оборвётся в самом начале, – также будет иметь отношение прежде всего к нам, к тому прошлому, которое является нашим: ведь сколь бы ни была прелюбопытна история далёких стран и древних времён, как бы ни завораживали, например, подробности того, что происходило на Филиппинах (это острова в Тихом океане, некогда захваченные испанцами и названные так в честь тогдашнего великого короля Испании Филиппа II – и которые, как то нередко случается в истории, постепенно стали одним целым, от испанцев в конце XIX века перешедшие к американцам, а затем обретшие независимость – сначала формально, а с ходом времени – и на деле, по крайней мере настолько, насколько это возможно в нашем мире, ведь всякая «независимость» имеет не только свой предел, но и свою цену – и стремление к большей зачастую означает лишение многого, а тем самым, обратным ходом, теперь уже вновь угрозу независимости – в силу слабости, отъединённости, неспособности противостоять внешнему давлению или вторжению) – всё это заинтересует нас обычно мельком, да и останется, скорее всего, просто любопытством, не переходящим во что-то большее.
Ты можешь спросить: а в чём тогда разница? Между простым любопытством и тем неназванным, о чём я веду речь? Любопытство на то или иное мгновение возможно ко многому, а вот устойчивый интерес потому и устойчив, что возвращает вновь и вновь, множеством связей. Прости, я, наверное, сейчас изъясняюсь слишком общо – так что попытаюсь сказать на примере.
Какой-то человек, прохожий, может тебя заинтересовать. Например, необычным одеянием, странной походкой или акцентом. Тебе может захотеться узнать, что это за акцент – из какой, например, страны он приехал, что за родной язык у него, который слышится в его способе произносить слова нашего языка. Это может быть интересно, но и не узнав, не получив ответа – ты не сильно-то и расстроишься, да и, скорее всего, вскоре позабудешь о самом вопросе, отвлечённая чем-то иным – например, рыжей кошкой, уютно свернувшейся в окне витрины.
А есть иное – например, узнавать о своих родных или о себе самой: здесь вопрос редко уходит вообще – да и редко какой ответ оказывается достаточным навсегда. Ты вновь и вновь возвращаешься к себе же самой, спрашивая себя: откуда это у меня? взяла ли я эту черту от отца или от матери – или, например, это пришло от дедушки? или это как раз сугубо твоё, особое, отличное – а если и так, то к добру оно или к худу?
Вокруг нас много домов, где живёт множество людей – но соседей ты знаешь намного лучше, чем обитателей соседних улочек. И их жизнь имеет в твоих глазах некоторую связность – а не набор случайных событий: они живут, взрослеют, старятся, появляются новые люди – а те, кто раньше заходил к ним в гости, перестают попадаться на глаза.
Наш интерес не то чтобы не универсален, в конце концов хотелось бы знать всё – и всё что угодно может заинтересовать нас. Но он не равномерен. Совсем упрощая – прости, отступление явно затянусь – он подобен вписанным друг в друга кругам, ослабевая по мере того, как удаляется от нас.
И в истории обычно нас интересует то, что в первую очередь связано с нами самими. Впрочем, я сейчас скажу иначе: нас всегда интересует это, вот только мы сами, ты – не неподвижная точка, а движешься и меняешься. И потому нечто в первый момент далёкое может настолько заинтересовать, а затем и связаться с тобой, что станет для тебя своим. Ты по-прежнему, как все мы, будешь интересоваться своим – вот только здесь то, некогда «чужое», изменит тебя, ты сроднишься с ним и оно станет твоим.]
Итак, обычно под историей, без уточнений, без добавочных слов, мы понимаем историю людей (и добавляем слова, когда нужно уточнить, историю каких именно людей мы имеем в виду – тогда мы пишем: «История Бразилии», или «История холостяков», или «История костюма», ведь, как уверял Карлейль, английский писатель, человека делает человеком в первую очередь то, во что он облачён – и касается это как одежды, так и идей, и если с первыми не столь обидно, коли мы натягиваем на себя готовое платье, то вот носить идеи, взятые в магазине, готовыми – намного хуже, чем есть то, что не приготовил сам).
Но так сложилось, что относящееся к глубокой древности – тем временам, когда человек ещё не стал вполне человеком, – обычно также не включается в историю.
[Этому есть объяснение, связанное с тем, как устроено знание: ведь историю мы узнаём как уже рассказанную кем-то другим. Так вот знание о глубоком прошлом человечества получается путями, сильно отличными от тех, которыми пользуются те, кого мы знаем как историков. Ты сама хорошо знаешь, что изучение человеческой эволюции принципиально не отличается от изучения того, как появились, например, современные кошачьи – и это познание имеет мало общего с тем, как обычно поступает историк, когда старается выяснить былое: ведь ни наши человекообразные предки, ни предки современных кошачьих не вели, например, записей, не составляли рассказов о собственном прошлом. Как обычно и бывает, разные дисциплины суть разные методы, то есть способы изучения – и история обычно простирается вглубь настолько далеко, насколько хватает её привычных методов, тех, которые помогают понимать, что было пятьсот или тысячу лет тому назад.]
Откуда тогда начинать историю? Как ты можешь сама предположить, разные люди решали этот вопрос по-разному.
Самый простой вариант – «начать с начала», с того, откуда возникло всё. И многие так и поступали, и поступают. Ведь, действительно, если начинать не с «начала», то всегда свербит вопрос: а что было до этого? И сколько ни отодвигайся в глубь времён, к любому предшествующему моменту можно задать тот же вопрос. А коли можно, так кто-то непременно его задаст. И тогда уж проще прямо начать с того момента, который первый – уже не в рассказе, а по сути дела.
В зависимости от того, как в разные времена понималось это самое начало, от него и вели рассказ. Так, древние иудеи в первой книге Священного писания, что в латинском варианте зовется Genesis, то есть «происхождение», а в славянском и русском мы знаем её как книгу «Бытия», начинали с сотворения мира Богом, первых шести дней творения и дня субботнего, седьмого, – дня отдохновения.
[Впрочем, уже первые теологи, то есть те, кто рассуждал о Боге, задавались вопросом: принадлежат ли первые дни творения истории? И уж во всяком случае принадлежат ли они к тому, что мы обычно понимаем под историей, или же речь о последней следует начинать с того момента, как первые люди, Адам и Ева, совершили грехопадение и были изгнаны из Рая – в тот мир, который является для нас привычным, обыденным, хоть и не становится родиной.]
Немецкий философ, теолог, фольклорист (и кем ещё только он ни был – удивительно разносторонний человек) Иоганн Готфрид Гердер, как и полтора века спустя после него английский философ Бертран Рассел, начинали с возникновения нашей Вселенной – с момента, когда возникла та физическая реальность, которая нам известна (и здесь, вопреки намерениям Рассела, можно увидеть сходство с рассуждениями первых теологов, начала «нашего мира»).
Но если не начинать так далеко – а ведь тогда историей окажется и вся естественная история, в неё войдёт и химия как история возникновения элементов (которые продолжают, например, твориться в недрах Солнца)… Так вот, если не начинать так рано – ведь в противном случае история окажется включающей в себя совсем всё и, по существу, не просто необозримой, но и теряющей саму себя, то, что мы обычно называем историей – то нужно найти границу уже в рамках этого, нашего мира.
Самому мне кажется самым верным ответ, который дал Гегель, один из мудрейших философов, начиная свой рассказ об истории. Его отнюдь не устраивало начинать где угодно – и столь же не хотелось идти от начала времён, ведь как человек и умный, и мудрый он знал, что следует доверять языку, вслушиваться в то, как мы обычно пользуемся словами. И он дал короткий ответ, который, я надеюсь, сперва позабавит тебя, а следом заставит призадуматься. Он утверждал, что история начинается тогда, когда начинается история.
А именно Гегель имел в виду, что история начинается тогда, когда люди начинают писать историю. Вот когда у нас появляются первые исторические сочинения – значит, мы уже и имеем дело с историей. А когда люди не рассказывали историю – её и не было.
Дело в том, что Гегель понимал под историей прежде всего самопознание, рефлексию – что история существует не тогда, когда мы просто существуем во времени, а когда задумываемся над этим обстоятельством. И не просто задумываемся, а начинаем рассказывать – в первую очередь самим себе – как мы существуем во времени, что с нами происходит. И как только такие рассказы возникают – значит, мы уже оказались в истории, стали существами историческими.
Думаю, пока ещё многое из сказанного звучит для тебя довольно сложно – но это не беда, ведь по ходу рассказа мы с тобой постараемся разобраться в этом, возвращаясь вновь и вновь к тем же темам. Ведь и история, хоть и различна, в конце концов имеет дело с одним и тем же – с человеком, хоть он и разный, меняющийся и к тому же обычно не очень знающий о том, кто он есть.
19.VI.2026.