На днях посмотрела документальный фильм Олега Кармунина при участии журналистки «Афиши» Шуры Богачёвой про неформальные субкультуры нулевых и их сегодняшнее возрождение. Поскольку в юности я сама была готом, фильм мне понравился. Я то и дело повторяла: «Да, помню», «Да, было» – и чувствовала себя достойным уважения подрастающей смены ветераном субкультурного фронта. Однако есть кое-что, что зацепило меня больше всего. Авторы фильма рассказывают о неформальных вечеринках подростков, позиционирующих себя как любители всего мрачного и тёмного, но под утро эти вечеринки заканчивались неизменно одинаково: душевным распеванием хитов певицы Максим и неистовыми танцами под «Крошка моя» группы «Руки вверх».
Конец постиронии
Когда тебе восемнадцать лет, ты не просто так слушаешь Sisters of Mercy. Ты сообщаешь миру, кто ты. И ни в коем случае нельзя признаться, что тебе нравится Максим, потому что тогда разрушится образ. Поэтому сначала возникает постирония: «Ха-ха, давайте включим Максим как guilty pleasure, поржём». И вроде включили «Знаешь ли ты» ради прикола, но потом стоите, обнявшись, орёте её с закрытыми глазами, и удовольствие оказывается совершенно настоящим, не притворным. Вот и конец всей постиронии.
Наши готические сходки в нулевых проходили всегда по одному сценарию: сперва товарищи чинно сидели за столом, пили дорогой вермут и коктейли с ромом, негромко играла самая элитарная и котирующаяся в сообществе музыка. Но стоило всем поддать, а вермуту закончиться, компания шла в супермаркет за добавкой – водкой и грейпфрутовым соком, чтобы пить её было не так противно. А потом начиналась караоке-вечеринка со всеми этими хитами «Русского радио». Заканчивался вечер обязательно ритуальным хоровым исполнением «Владимирского централа». После этого все, совершенно счастливые и наполненные, ложились спать.
Повзрослевшие готессы, оставив детей с бабушками, идут плакать и плясать на концерты «Руки вверх», «Дискотеки “Аварии”» или «Иванушек International». Сорокалетние бородатые и пузатые мужики стали уже символом фанбазы певицы Максим. В 35–40 для тебя уже не существует такого понятия, как guilty pleasure: любое удовольствие – не стыдное; всё, от чего тебе делается хорошо, имеет право на существование. И музыка становится не вопросом вкуса, а вопросом счастья.
Фото: Максим Блинов/РИА НовостиКак на нас повлияли вкусы наших родителей
Когда папа подвозил меня до школы, он, как и многие российские мужчины того времени, никогда не имевшие отношения к криминальному миру, слушал в машине Радио «Шансон». Ни одно застолье в нашей семье не обходилось без песен про тяжёлую судьбу простого русского человека. Я ненавидела эту музыку, особенно в подростковом возрасте, и слегка стыдилась родителей за их вкусы. Мне казалось, что эта музыка для некультурных и необразованных людей, ведь её слушали враги неформалов – гопники, от которых можно было получить по лицу. Её слушали водители маршруток и торговки с рынка. А я сперва слушала возвышенную готику, затем – new wave 80-х и постпанк, попутно поступила в музыкальное училище и начала любить академическую музыку от Баха до Шёнберга. Я всегда считала, что у меня безупречный музыкальный вкус. Теперь мне почти 35, я включаю с колонки «Бутырку» и своим нежным голосом пою: «Аттестат в крови, по бокам конвой». Что случилось?
Ежедневно просматривая соцсети, я поняла, что «эффект Бутырки» подействовал не только на меня. Сотни рилсов на тему, как ностальгирующие по детству миллениалы идут на концерт культовых шансонье. Всё ради момента, чтобы вспомнить, как отец, которого у многих уже, вероятно, не осталось в живых, моет машину во дворе под эту музыку, пока ты рядом играешь в мяч. И вот мы наконец-то доросли до этих песен. В юности кажется, что эти песни – об уголовниках, а в 35+ понимаешь, что тюрьма здесь вообще не главное. Главное – это усталость и тоска. Это песни о мужчинах, которые не умеют разговаривать и для которых песня становится единственным доступным способом коммуникации. Разговаривали ли с нами наши отцы? Вот мы и услышали наконец-то, что они пытались нам сказать.
Внезапно тексты песен русского шансона кажутся больше не примитивными, а по-душевному простыми – как разговор с другом поздно вечером на кухне. Тоска, отражённая в песнях русского шансона, становится вдруг постижимой на экзистенциальном уровне: мы, конечно, не сидели в тюрьме, но жизнь сложная была у всех, все мы успели познать горечь потерь и несмотря ни на что остаться людьми и не утратить способность верить и любить. И мы уже можем понять боль «одинокого мужичка за пятьдесят», потому сами вот-вот в него превратимся.
Императрицы и царицы
В песне «Хобби» Анны Асти и Филиппа Киркорова разыгрывается сценка: мудрый старший друг утешает свою подругу, которая не может забыть бывшего. Сколько раз это было: после лихого аттракциона «эмоциональные качели с избегающим мужчиной» девушка отрезает каре, кладёт в сумочку бутылку красного и едет к подруге горланить на два голоса «Царицу».
Про бар «Сплетни» Анны Асти говорят, что он пользуется популярностью у женщин средних лет, которые работают в офисе. Целевой аудиторией певицы принято считать «простую русскую бабу», у которой ни намёка на хороший вкус. Но подождите, куда девается хороший вкус, когда нам больно?
Феномен популярности Анны Асти, на мой взгляд, в том, что она позволила женщине страдать на разрыв аорты, не заботясь о том, насколько это эстетично выглядит со стороны. В русле поп-психологии принято проговаривать и комментировать свои чувства, но песни Асти не имеют ничего общего с «надёжной привязанностью» и «экологичностью»: там истерики, слёзы, измены и ревность, сталкинг бывших и навязчивые воспоминания. Героиня Асти систематически занимается саморазрушением и говорит своей слушательнице: «Напейся, рыдай, страдай, напиши бывшему, будь нелепой, и плевать». И, возможно, это разрешение – то, в чём нуждались русские женщины.
Удивительно, что в молодости наших мам такую функцию выполняли песни Ирины Аллегровой. На образ сильной, ироничной, роскошной соблазнительницы равнялись многие постсоветские женщины. «Гуляй, шальная императрица» было нечто вроде гимна. Но эта самодостаточная и опытная героиня в глубине души была потерянной и разочарованной, с внутренним надломом – и именно это делало её такой близкой и искренней.
Ирина Аллегрова. Фото: Александр Жданов/КоммерсантъЛюбовь к нейрослопу и музыкальный фастфуд
Если заглянуть в чарт Яндекс Музыки прямо сейчас, на первом месте вы увидите трек «Шадэ» исполнителей By Индия, Xcho, МОТ. Трек в сети уже окрестили «Люди с плохим вкусом едут на шашлыки», и не секрет, что его припев был создан при помощи ИИ. Если промотать чарт чуть подальше, можно найти трек СДП – «Сыпь, гармоника»: некогда он тоже был на первом месте, уже успел немного скатиться, но всё ещё очень популярен. СДП (расшифровывается как «Стих, достойный песни») – это полностью нейросетевой проект Кирилла Збродова, который с помощью ИИ пишет музыку на стихи классиков, на чьи тексты уже не распространяется авторское право. И хотя нейросетевой музыки в Яндексе полно, успех СДП стал беспрецедентным.
Нейрослоп ругают за вторичность, примитивность и предсказуемость, за «вылизанное» и «неживое» звучание. Но именно за это массовая аудитория его и любит. Он не требует от слушателя интеллектуальных усилий, не заставляет расшифровывать культурные коды. Это музыкальный фастфуд: знакомые гармонии, цепкий припев, мгновенный дофамин. И как любой фастфуд он может раздражать тех, кто привык к высокой кухне.
Парадоксально, но именно противники нейросетевого творчества чаще других попадаются в эту ловушку. «Сыпь, гармоника», созданная по усреднённым лекалам поп-хита, запоминается и пристаёт надолго. И вдруг я, включившая трек, чтобы просто понять, о чём шум, обнаруживаю себя крутящей его на повторе – чтобы надоел поскорее и вылетел из головы. И я подумала, что раз даже я не могу устоять перед такой музыкой, то, значит, дело не только в ней. И за всеми этими песнями – от «Владимирского централа» до Анны Асти и нейросетевых хитов – скрывается одна и та же человеческая потребность.
Итак, почему россияне любят простую музыку?
Потому что русский человек хочет, чтобы ему было хорошо.