В последнее время специалисты часто произносят пугающие слова о мотивационном кризисе деторождения, который имеет самые печальные последствия для молодых людей. И уже достаточно давно возникло странное понятие «забвение детства», которым в целом характеризуется наша секулярная или уже, как говорят, постсекулярная эпоха. И это как будто идёт вразрез с той очевидной заботой о детстве, материнстве, молодой семье со стороны государства, вообще с культивированием традиционных семейных ценностей, о которых некоторое время назад вообще не шла речь.
Но эта забота как раз и показатель того, что забвение детства уже серьёзно негативным образом бьёт по социальной реальности (демографическая статистика, статистика разводов, появление феномена «умершая семья» и проч.). Понятно, что одними мерами господдержки, безусловно необходимыми, ситуацию не исправить. Тем более когда сегодня не без влияния постгуманистической идеологии и антинаталистских настроений существенно пошатнулись фундаментальные основы семейных ценностей, которые во многом есть ценности нравственно-антропологические.
Семья, детство, материнство – это традиционная область педагогики, возрастной и семейной психологии. Но они всегда обращались к философии и религии за раскрытием духовного смысла предмета своей заботы. А русской философии действительно здесь есть что сказать.
Историки отечественной мысли хорошо знают, что одно из главных в ней направлений – это метафизика любви, в расширенном плане – метафизика любви, пола и брака. И что в ней, разумеется, речь идёт о детстве и материнстве, о мужчине и женщине, без которых любовь и брак не имеют смысла. И сейчас задача – выделить детство, посмотрев на него глазами классиков русской философии.
Семья из села Темяшево, 1890-1909гг. Фото: russiainphoto.ruВзгляд русских философов основан на евангельском понимании детства и собственных интуиций о человеке, что даёт уникальный опыт его постижения. Он заключается в том, что, в отличие от общепринятых канонов возрастной психологии и педагогики, в которых детство – начальный этап онтогенеза, в русской традиции предлагается смотреть на детство как на высшее состояние человеческого бытия. Это полноценное состояние, полноценный духовный мир, который недоступен взрослому, всегда склонному толковать детское мышление в терминах неразвитости.
Ключевое положение здесь – слова Ф.М. Достоевского из романа «Братья Карамазовы», произнесённые Иваном: «Дети, пока дети, до семи лет например, страшно отстоят от людей: совсем будто другое существо и с другою природой». И это не метафора, не фигура речи, не словесный выпад, произнесённый персонажем в аффективном состоянии. Это итог постижения детства Достоевским, который в течение всей свой жизни вглядывался в детей, исследовал мир детства, увидев в нём нечто большее, чем обычно видят люди.
«Я их изучаю и всю жизнь изучал, и очень люблю, и сам их имею», – писал Достоевский педагогу и литератору В.В. Михайлову накануне написания романа «Подросток» с просьбой поделиться своими наблюдениями и размышлениями о детской душе. Но кроме мало с чем сравнимого по силе и глубине проникновения в сущность человека, и особенно ребёнка как его духовного начала, важным является само детство Достоевского, о чём Анна Григорьевна писала так: «Фёдор Михайлович охотно вспоминал о своём счастливом, безмятежном детстве и с горячим чувством говорил о матери».
Это свидетельство любящего и преданного человека напрочь разбивает те неблаговидные и абсолютно лживые попытки искать в детстве самого Достоевского патологические проявления его персонажей, вообще мрачные истоки его творчества. У Достоевского нравственная патология взрослого (будущего) никогда не выводима из детства (прошлого). Это радикальное отличие от западного психоаналитического подхода, который в травмах детства ищет истоки будущих неврозов, психозов, фобий, депрессий, перверсий и т.д. (палитра патологий очень широка).
У Достоевского детство не травма, а райское состояние, в котором связи с будущим взрослым грешником нет. «Счастливое, безмятежное» детство, о котором говорит Анна Григорьевна, не только у Достоевского – оно таковое по сути, Достоевский это лишь глубоко осознал, проникнув в тайну детства. Это говорит о детстве как особом райском состоянии человека, которое нужно постигать не в психологических терминах возраста и развития, а в философско-богословских понятиях благодати.
Сам писатель в подтверждение слов своей жены говорил: «Без святого и драгоценного, унесённого в жизнь из воспоминаний детства, не может и жить человек». Воспоминания детства – это святое и драгоценное, именно это и есть суть детства, именно это и нужно забирать во взрослую жизнь. И это парадокс, поскольку дети у Достоевского, как правило, страдают. Но он убеждён, что какие бы страдания ни испытал человек в детстве, он всегда выносит из него светлое святое начало, составляющее суть детства как эдемского состояния, которое не подавить никакими тяжёлыми и страшными обстоятельствами. Свет детства сильнее всего, и он освещает всю дальнейшую жизнь человека, наполняя её добром и смыслом.
А. Г. Достоевская с детьми — Федором и Любой, 1883 год. Фото: И. Грюнберг / fedordostoevsky.ruОтсюда же и забота о детстве, стремление защитить его всеми силами, посильно оградить от бед и несчастий, в которые погружён мир. И уже словами старца Зосимы автор говорит нам: «Деток любите особенно, ибо они тоже безгрешны, яко ангелы, и живут для умиления нашего, для очищения сердец наших и как некое указание нам. Горе оскорбившему младенца».
Эти заповеди, каноны, они же откровения Достоевского, были очень трепетно восприняты всей дальнейшей русской мыслью.
Крупнейший русский богослов и философ, автор фундаментальных работ по христианской антропологии «Психология детства» и «Проблемы воспитания в свете христианской антропологии» отец Василий Зеньковский буквально усвоил подход Достоевского, сделав его основным методом своих исследований. Он писал: «Надо вглядываться в детей, чтобы понять христианское откровение о человеке, чтобы ощутить самое главное и определяющее в человеке». По сути, это и есть главная, заветная мысль Достоевского.
Именно Зеньковский в своих работах, опираясь в том числе и на научные данные, показал, что детское мышление не первая ступень онтогенеза, соответствующая секулярным и откровенно атеистическим представлениям, но полноценное мировоззрение, обладающее своеобразными духовными чертами и особенностями, требующими не «доразвития» до взрослого (грешника, то есть эгоиста и рационалиста), а трепетного постижения, как он говорил, «вглядывания».
И такой взгляд и на ребёнка, и на взрослого был присущ многим представителям русской религиозной философии. Особенно здесь выделяется В.В. Розанов, во многом духовный наследник Достоевского. У него не просто близкие Фёдору Михайловичу мысли о природе детства, но их дальнейшее философское раскрытие. Особенно это проявляется в том, когда Розанов определяет младенца как «выявленную мысль Божию, мысль – в плане создания своего, в улыбке, невинности и чудной безгрешности». Эти характеристики – улыбка, невинность и безгрешность – и есть полноценная духовность, духовность, явленная в полной мере в столь немощном и беспомощном теле.
А когда Розанов говорит, что «живое человеческое дитя» лучше, чем молитва и гений, ибо это «непосредственная и реально выраженная мысль Божия, так ясно несущая в невинной своей улыбке, в безгрешных глазах след только что им оставленных “миров”», то это не что иное, как «миры иные», которые несёт на себе младенец, представляющие ту духовную оптику, с которой Достоевский подходит к взрослому, угадывая и в нём эти «миры».
Следуя за одной из главных мыслей Достоевского о том, что человек есть тайна, Розанов глубоко её развил на примере детства как чуда и тайны, называя младенца «кардинальною тайной мира». Тайна человека начинается с тайны детства. И здесь важнейший и актуальнейший для сегодняшнего времени пласт наследия Розанова, где он уже переходит к материнству.
Он пишет: «Сейчас и здесь, стоя лицом перед кардинальною тайной мира, перед труднейшей его задачей и вместе – задачей самой высокой по предмету, сюда замешанному (человек), мы будем “мнить мир с Богом”, но с “Богом” именно отсюда начиная, здесь и впервые Его непосредственно, субъективно, в таинственном материнстве ощущая».
Это одна из главных тем Розанова, о которой Георгий Федотов сказал, что «лишь чадородие, то есть материнство, т.е. жалостная, кормящая любовь, его (Розанова) вдохновляет». Действительно, «чадорождение», по мысли Розанова, и свято, и спасительно: «матерняя улыбка матери над младенцем» есть «чистая духовность».
Эту идею он проводит во многих своих работах. Беременная женщина для него – существо особого рода, в её «недрах» свершается таинственный процесс зарождения, созревания и появления нового, ранее не бывшего. Розанов замечает: «с каким священным трепетом люди всегда относятся к «имущей во чреве».
Злободневные и программные мысли Розанова о современной ему семье: «Семья перестала согреваться, ибо дети-то и согревают семью. Посмотрите, как скучно и безуютно в бездетных семьях. Семья согреется и просветлеет детьми. …Не замечали ли вы, что дом, в который вы входите, – когда он не имеет детей, – мрачен и тёмен; именно духовно тёмен; а с играющими в нём детьми как будто чем-то светится, именно духовно светится. Дом потому светится детьми, что, в сущности, он ими освящается, санкционируется в бытии своём, в труде своём, в своих заботах».
Василий Розанов — русский религиозный философ, литературный критик и публицист. Фото: общественное достояниеФилософия Розанова даёт мощное желание быть матерью, отцом, иметь семью. Вредоносная и унылая идеология чайлдфри просто гибнет в светлых и радостных лучах мировоззрения Розанова.
В советский период, несмотря на официальную идеологию, была продолжена линия религиозной философии и христианского взгляда на детство. Прежде всего это относится к творчеству Андрея Платонова, который, будучи апологетом нового социального строя, смог сохранить и развить глубинное христианское мирочувствие, присущее русской традиционной духовности.
Тема детства для Платонова – одна из главных, если вообще не главная. Он также развивает и раскрывает мысли Достоевского о детях в условиях нового общества, сохраняя тем самым преемственность. В следующих словах Платонова, по сути, продолжение слов старца Зосимы, которые приводились выше: «Детей бывает жалко, и от них становишься добрей, терпеливей и равнодушней ко всей происходящей жизни».
Поднимает Платонов и вопрос о детских страданиях, на который отважился Достоевский. В словах Фёдора Михайловича о «слезинке хотя бы одного только того замученного ребёнка» нравственная проблематика достигает своего высшего подъёма и накала. Во многом эту задачу продолжает выполнять Платонов, который также показывает страдания и смерть детей, наиболее сильные картины которых даны в «Котловане» и «Чевенгуре», в пьесе «Дураки на периферии» и многих рассказах. Смерть ребёнка для него – разрушение мира, вселенская катастрофа, которая взывает к огромной нравственной работе человека.
Но наиболее высокое и глубокое понимание детства у Платонова раскрыто в следующих словах: «Большие только предтечи, а дети – спасители вселенной».
«Спасители вселенной»… В этих словах явное созвучие с евангельским: «если не обратитесь и не будете как дети, не войдёте в Царствие Небесное». В них раскрыто то высшее понимание детства и человека, которое свойственно именно русской христоцентричной философии и литературе.
Ещё одна значимая фигура советского периода, у который нашло продолжение метафизическое видение детства, характерное для религиозной традиции, – это Корней Чуковский. В собранных им необыкновенных проявлениях речи детей в книге «От двух до пяти», особенно тех, которые касаются рождения и смерти, много созвучий и с Достоевским, и с Розановым, и с другими русскими философами.
Корней Иванович и Мария Борисовна Чуковские с сыном Николаем. Фото: Архив семьи Чуковских / russiainphoto.ruПо сути дела, собранный Чуковским материал о детском мировосприятии через детскую речь отменяет взрослые, по большей части совершенно никчёмные рассуждения о предельных вопросах, особенно в условиях материалистической идеологии. А ребёнку истина открыта непосредственно.
Вот навскидку некоторые примеры детских вопросов и размышлений из его книги:
«Кто выродил первую маму?»;
«Как сделался первый человек? Ведь его родить-то было некому!»;
«Кто будет хоронить последнего человека?».
И такой чудесный диалог пятилетнего малыша:
«Разве ты не знаешь, что все люди произошли от обезьяны: и я, и твоя мама.
Ребёнок отвечает:
– Вы – как хотите. А моя мама – нет».
В ситуации, когда господствуют деструктивные ценности чайлдфри, сводящиеся к заурядной формуле «пожить для себя», приводящей, однако, к серьёзным экзистенциальным проблемам, связанным с утратой смысла, розановская апология материнства и детства, и вообще христианский взгляд на детство русских философов и писателей, может оказаться значимым ресурсом, к которому можно прибегнуть не только для ознакомления с идеями прошлого, но и для того, чтобы понять для себя сущностные вещи, необходимые для жизни.
Русская традиция – это уникальный, пронизанный нравственным светом, одухотворённый взгляд на ребёнка, семью, материнство, отцовство, на вечные отношения между мужчиной и женщиной. В свете западных парадигм многие нетленные ценности детства, воплощённые в русской философской культуре, основательно забыты. Сегодня самое время вспомнить о них.