Сэм Уилсон, правда, едва ли предполагал, что когда-нибудь станет предметом парламентской резолюции. Он родился в 1766 году, участвовал в Войне за независимость, а потом занялся вполне мирным делом и стал предпринимателем и поставщиком продовольствия для американской армии. Во время войны 1812 года его фирма поставляла армии бочки с мясом. На них ставили клеймо U.S. – United States. По одной из версий, солдаты стали шутить, что буквы на бочках означают не United States, а Uncle Sam, то есть «Дядюшка Сэм» – прозвище самого Уилсона.
Сэмюэл Уилсон. Фото: общественное достояниеИстория эта хороша уже тем, что в ней нет ничего героического – просто бочки с мясом, буквы на них и шутка солдат. Дальше всё развивалось довольно медленно. Имя закрепилось, стало появляться в газетах и карикатурах, а постепенно Дядюшка Сэм превратился в узнаваемое лицо Америки. В XIX веке художники сформировали его внешний вид, а в XX веке Джеймс Монтгомери Флэгг нарисовал знаменитый плакат с пальцем, направленным прямо на зрителя, и словами: I Want You for U.S. Army.
Так человек, который когда-то отправлял армии бочки с мясом, оказался тем, кто лично обращается к каждому американцу со словами: «Ты мне нужен». В этой метаморфозе есть что-то довольно забавное. Государство – огромная махина, состоящая из законов, налогов, судов, границ и министерств – вдруг надевает цилиндр, отращивает бороду и начинает разговаривать с нами как пожилый родственник.
Художник Джеймс Монтгомери Флэгг. Фото: Arnold Genthe / Library of CongressТут важно оговориться, что Дядюшка Сэм не единственный такой родственник. У государств вообще есть странная привычка представляться нам членами семьи.
Кто, кроме Сэма?
У Великобритании когда-то появился Джон Булль – крепкий английский мужчина, практичный, самоуверенный, немного упрямый и не слишком склонный к излишней сентиментальности. У Франции была Марианна – молодая женщина, аллегория республики, свободы и революционных идеалов. Россия и Германия не выдумывали специальных имён, а потому у них просто были Дева Германия и Матушка Россия (последняя в советские годы превратилась в Родину-мать).
Да и в самой американской традиции до Дядюшки Сэма тоже были другие персонажи, такие как Колумбия (помните картинку с заставки «Коламбия Пикчерз представляет»?) или Брат Джонатан – ещё один из образов американского народа. Дядюшка Сэм постепенно вытеснил их, оказавшись более подходящим персонажем для страны, которая становилась всё влиятельнее и увереннее в себе.
Образ Колумбии (в центре) в театрализованном представлении перед зданием казначейства США во время Парада за женское избирательное право в Вашингтоне 3 марта 1913 года. Фото: George Grantham Bain Collection / Library of Congress Интересно посмотреть на все эти фигуры не как на занимательную коллекцию национальных символов, а как на своеобразную семейную метафору государства – дядюшка, матушка. У советского государства был и другой образ – Сталин как «Отец народов». А у Джорджа Оруэлла в романе «1984» государство превратилось, пожалуй, в самого пугающего родственника из всех возможных – Большого Брата.
Мать, отец, брат… Нет, это не про последний фильм Джармуша, а про то, что государства почему-то хотят, чтобы мы чувствовали с ними личную связь.
Родные души
С Дядюшкой Сэмом эта связь выглядит почти невинно, ведь он скорее похож на пожилого родственника, который заглянул на семейный праздник и заодно решил поинтересоваться, не хочет ли кто-нибудь записаться в армию. Знаменитый плакат Флэгга попал в десятку, потому что Сэм не просто изображает Америку, а обращается к человеку лично: I Want You. Абстрактное государство получает лицо, голос и интонацию личной просьбы и от этого становится гораздо ближе и понятнее.
Плакат вербовки в армию США времен Первой мировой войны. Фото: James Montgomery Flagg / Library of CongressУ Джеймса Оруэлла тот же приём работает немного иначе. Большой Брат тоже «очеловечивает» режим, только родственником оказывается не дядя, а старший брат, который не просто присутствует рядом, но постоянно наблюдает. В «1984» государству мало того, что человек подчиняется ему по закону, – оно хочет знать, что он думает и чувствует, а в идеале добиться того, чтобы человек сам начал следить за собой. И родственником в такой ситуации быть выгоднее, чем, скажем, коллегой, поскольку от него нельзя отделаться после окончания рабочего дня.
«Отец народов» и «Родина-мать» работают примерно по одному принципу, когда государство превращается в близкого родственника, а политические отношения – в семейные. Если власть выступает как отец или мать, к закону добавляются доверие, благодарность и даже готовность пожертвовать собой. Поэтому послушание можно представить уже не как исполнение распоряжения, а как естественный ответ ребёнка на зов родителя, особенно когда «Родина-мать» зовёт, а «отец» объясняет, как правильно поступить.
Монумент «Родина-мать» в Волгограде. Фото: Anton Ruiter / FlickrЕсли поставить эти образы рядом, то получается, что политические системы здесь совершенно разные, но принцип один: абстрактное государство превращается в человека, а человек – в родственника.
Возможно, именно поэтому такая метафора удобна: с родственником легче установить эмоциональную связь, особенно в кризис, когда от человека нужны не только законопослушание, но и лояльность, готовность к жертве и ощущение общего дела.
Пока государство говорит: «Я как мать», – это метафора, а когда утверждает: «Я твоя мать, поэтому ты обязан мне повиноваться», – то становится инструментом власти.
Почему вообще эти образы родственников так легко работают и что происходит, когда политическая власть занимает место тех, кому действительно принадлежит власть над нашей жизнью? Для христианина ответ на этот вопрос лежит на поверхности, ведь у человека есть Отец, который не является метафорой.
Две медсестры и мальчик в костюме «Дяди Сэма» на параде в поддержку Первой мировой войны в Пасадене, Калифорния. Фото: George Eastman House / FlickrГде же Отец?
Вопрос не в том, можно ли называть государство родиной, а власть – отеческой. Вопрос в том, кто в этой системе является настоящим Отцом. Христианство здесь предлагает власти неудобное ограничение: достоинство человека проистекает не из его гражданства, национальности, политической лояльности или принадлежности к государству. Человек создан по образу Божьему, и это произошло значительно раньше, чем он получил паспорт. Государство может назвать его гражданином, армия – солдатом, нация – сыном Отечества, но ни одно из этих определений не является главным.
Государство безусловно нужно, потому что оно устанавливает правила, защищает людей, поддерживает порядок, собирает налоги и принимает решения, без которых общество довольно быстро скатится в хаос, но оно не создает человека, не определяет окончательный смысл его жизни и не может быть последней инстанцией его совести. Именно поэтому христианину полезно с некоторой осторожностью относиться к государству, которое слишком настойчиво просится в родственники.
Но Дядюшка Сэм – всё-таки не Сэм Уилсон, Родина-мать – не конкретная мать, Отец народов – не отец вовсе, как и Большой Брат – не брат. Это образы, с помощью которых большие и довольно безличные политические конструкции становятся понятнее человеку, но человек при этом остаётся человеком и своё лицо человека он обретает не от государства, а от Бога.
Кадр из фильма «1984». Фото: Umbrella-Rosenblum Films ProductionУ любого государства есть пределы, даже если на плакатах оно выглядит как заботливый родственник. Можно любить свою страну, уважать власть и при этом не считать государство высшей инстанцией. В конце концов, гражданин – это не всё, чем является человек. Есть у нас и другое имя – «всех имён превосходней».