– Рамка нашего разговора настолько широка, что, кажется, придётся просить вас о лекции. Могли бы вы обрисовать некую последовательную смену идеалов, моделей сельского развития в России за последние 35 лет? Насколько вообще можно говорить о такой смене?
– Вполне можно говорить. Если отмотать 35 лет назад, то обнаружим, что в сельской России в ту пору соседствовали два противоположных чувства: эйфории от новых перспектив и робости ввиду новых опасностей. Если брать августовский путч, то тот, кто был в Москве, помнит движуху и борьбу, а тот, кто встретил эти события в сельской местности, помнит тревожное ожидание: что это там Москва мутит? Что касается эйфории, то в 1991 году зарождается фермерский класс, и очень популярной становится чаяновская идея о многоукладном сельском хозяйстве, где будут не только колхозы, но и частные хозяйства. В городах уже вовсю чувствуется кризис: пустые полки, безденежье, – и позднее горбачёвское, а потом и раннее ельцинское правительство принимает единственно верное решение – начинает массово раздавать людям землю: под дачное строительство, СНТ, наконец, сама колхозная земля распределяется между сельскими жителями по паям. Надо сказать, что горожане тогда получили ваучеры, которые практически у всех сгорели, а вот селяне обрели нечто более материальное: паи земли и имущественные паи. Здесь они выиграли. Потом события 90-х стали разворачиваться, кризис углубляться и ситуация в сельском хозяйстве ухудшаться. Хотя, напомню, в 1990 году был собран самый фантастический урожай за всё советское время, то есть стартовые условия были не так уж плохи.
– Кажется, что в 90-е про деревню и сельское хозяйство просто забыли.
– Аграрии любят жаловаться на ножницы цен, сравнивая, сколько стоит литр бензина и литр молока, но в 1990-е годы действительно было на что жаловаться: ножницы цен распахнулись – и не в их пользу. У правительства Гайдара была фритредерская либеральная политика: казалось, что нам сельское хозяйство не нужно (Гайдар любил говорить о чёрной дыре агропрома, не веря в его прибыльность), что есть нефтяные деньги – и всё можно купить на Западе, где дело поставлено более эффективно. Так на наши рынки хлынули все мыслимые продукты из других стран, а отечественное сельское хозяйство по объёму производства в крупном аграрном секторе оказалось отброшенным на уровень 60-х годов ХХ века. Колхозы и совхозы переживали глубокий спад. При этом росло производство продукции в частных подсобных хозяйствах – не только у фермеров, но и у горожан, имевших свои личные огороды. Случались разные курьёзы: скажем, в 1993 году правительство Лужкова закупило для города много картофеля – и просчиталось: его не удалось реализовать, потому что москвичи обеспечили себя корнеплодом со своих огородов. На момент падения советской власти в ЛПХ производилось 25 процентов всей аграрной продукции, а к концу 1999-го – уже 48 процентов, то есть почти половина. Сторонники святого труда на своей земле всегда были и будут, но вообще-то это тяжёлая физическая нагрузка, занимающая уйму времени и отличающаяся крайне низкой производительностью. Да, в условиях кризиса это надёжное подспорье, которое помогло людям пережить 90-е годы. Но точно не идеал. Уже в 1993 году на смену Чаянову приходит Столыпин – то есть олицетворяемая им идея частного хозяина, предпринимателя, фермера. Пытаются разогосударствлять совхозы и колхозы: большим экспериментом в этой области была нижегородская реформа Немцова. Но все эти опыты по приватизации сельского хозяйства носили скорее неуверенный характер, а главное – сами колхозники не очень-то спешили записываться в фермеры. Люди уже в двух-трёх поколениях были воспитаны в логике крупного аграрного производства и наёмного труда. Они не считали себя крестьянами и не видели в роли фермеров. Мы как раз тогда проводили опрос сельских жителей: считают ли они себя крестьянами? Они отвечали определённо: нет, это наши бабушки и дедушки были крестьянами и знали сотни ремёсел, а мы – другие. Кто-то говорил, что он комбайнёр, кто-то – что работник сельсовета, кто-то – что сельская учительница. В восприятии людей крестьянская жизнь, ассоциированная с частным домом и ответственностью за своё хозяйство, была чем-то архаическим, достоянием иной культуры. Интересно, что в нулевые и десятые годы самоидентификация «крестьянин» стала использоваться активнее, но совсем не в том смысле, в котором хотелось бы сторонникам частных аграрных хозяйств. Теодор Шанин в какой-то момент выделил несколько составляющих крестьянского образа жизни: это, во-первых, семейный труд; во-вторых, труд на земле, на природе; в-третьих, жизнь в местном локальном сообществе; и в-четвёртых, подчинённое маргинальное положение по отношению к городу и государству. В российском контексте нулевых и десятых стало актуальным вот это четвёртое понимание крестьянства – как тех, кто никому не нужен, кто копается в навозе и поэтому маргинал. Некоторые дачники тогда тоже называли себя крестьянами, но уже кокетничая: тут как раз была игра значений, игра в маргиналов.
Фото: Артем Краснов/Коммерсантъ– Хочу уточнить: то есть даже в нулевые ситуация на селе продолжала ухудшаться?
– Тут нужно развести два понятия: ситуацию на селе и ситуацию с агропромом. Что касается второго, то агония колхозной системы продолжалась до конца 90-х годов. Приспособиться к новым условиям смогли единицы, и шло перманентное растаскивание колхозного имущества: до сих пор, проезжая по России, то и дело натыкаешься на «скелеты динозавров» – остовы старых советских ферм с провалами вместо окон и торчащими рёбрами внутренних стен. В 1998 году случился дефолт – и смена курса рубля, как ни парадоксально, оказалась очень выгодна для сельского хозяйства. При этом, заметим, если в сфере промышленности всё поделили и приватизировали уже к 1993–1994 годам, то сельским хозяйством – в силу вышеупомянутого скепсиса – никто не занимался. И вдруг рынок увидел, что при таком курсе рубля заниматься аграрным делом выгодно. В городах уже накопились финансовые капиталы: само собой, они стали вкладываться в сельское хозяйство, началось создание агрохолдингов. По дешёвке скупали бывшие совхозы, ставили новых менеджеров из городов и по правилам крупного бизнеса учреждали аграрные империи. В 2006–2007 годах было запущено несколько национальных программ, в том числе нацпрограмма «Сельское хозяйство», в которую влили немало денег, доставшихся как раз агрохолдингам.
– В село пришли новые люди?
– Новые управленцы. Если в 90-х годах председатели колхозов были консервативной силой, поддерживающей КПРФ, так называемыми «красными помещиками», то с конца нулевых на селе утвердилась власть белых олигархов, возникли «олигархозы», которые поддерживали госкапитализм новой России. Сегодняшние агропредприятия огромны: преуспевающий колхоз в СССР к концу 80-х мог занимать 10 тысяч гектаров земли, сегодняшние холдинги (как «Мираторг», «ЭкоНива», агрокомплекс Ткачёва и т.д.) имеют по 500 тысяч или даже миллиону гектаров земли. Наряду с ними ещё остались отдельные успешные агропредприятия, совсем редкие совхозы, превратившиеся в современные фирмы, и, наконец, фермеры: как крупные с 25 000 гектаров земли, так и совсем мелкие, у которых земли только несколько десятков гектаров. В целом эта триада – тысяча крупных агрохолдингов, несколько тысяч агропредприятий и миллионы личных подсобных хозяйств, включая фермерские, – сегодня сохраняется.
– Есть ли какое-то разнообразие в распределении по регионам тех или иных форм ведения сельского хозяйства?
– У нас продолжается поляризация бедных и богатых регионов сельской России. Понятно, что богатые – это Черноземье, и там сконцентрированы агрохолдинги. Бедные – это Нечерноземье, и они постепенно зарастают лесом. Без поддержки государства заниматься сельским хозяйством там элементарно невыгодно, хотя личные подсобные хозяйства могут сохраняться. Многие наши люди, подобно гиппопотамам и тюленям, предпочитают жить на стыке двух стихий: города и деревни. Горожане трудятся на приусадебных дачных участках, селяне работают в городах и обеспечивают свой сельский дом. Эта дихотомия является, по-видимому, устойчивой в России.
Фото: Марина Молдавская/Коммерсантъ