Начало тут
Среди философов Русского зарубежья с напряжённым вниманием всматривался в грядущую Россию Иван Александрович Ильин. Его взгляд на будущее нашего Отечества окрашен двумя принципиальными соображениями. Прежде всего Ильин готов говорить об идеальной России в терминах святости, исходя из того, что в России действительно существовала до революции святая Русь. Но была в той России также и совсем не святая, окаянная Русь. И Россия, по вѝдению Ильина, была крепка, росла и цвела лишь тогда, когда святая Русь вела, обуздывала и воспитывала Русь не-святую. В духовном смысле русская революция и есть, по Ильину, то плачевное состояние, в котором окаянная Русь восстала на святую Русь и принудила её к изневольному мученичеству. Идеал новой России, согласно Ильину, невозможно строить на безоценочном патриотизме, вне изобличения тех сил внутри прежней России, которые, утратив своё подлинное русское лицо, стали могильщиками нашего Отечества. При этом сам Иван Ильин, чьё имя по праву овеяно славой главного русского философа-патриота, отнюдь не связывает русский патриотизм с русским мессианизмом. Русский мессианизм – воззрение, согласно которому именно русский народ наделён миссией спасать другие народы. Но в глазах Ильина это духовно необоснованная претензия, нековременно возникающая в России при двух различных ситуациях: либо когда российское государство пребывает в большой силе, как в отошедшем XIX веке; либо когда Россия находится в безгосударственном состоянии, которое Ильин констатирует после большевицкого переворота, не считая режим Совнаркома продолжением старороссийского государства. В первом случае мессианизм формулируется как пафосное славянофильское мечтание, во втором – как скорбное болеутоляющее упование. Себя Ильин вообще не считает мессианистом, ибо относит себя к числу христианских провиденциалистов, убеждённых в том, что в истории народов пути Господни – неисповедимы. Поэтому, находя себе чуждым мессианистский душенастрой, отуманивающий русский ум и расслабляющий русскую совесть, Ильин ставит перед своими соотечественниками целый ряд открытых вопросов: «Кто мы, чтобы спасать другие народы? Что мы – настолько уж совершенны и сильны, чтобы хватило и на себя, и на других? Подняли ли мы своё-то бремя? Справились ли с ним? Стоим ли сами на ногах?.. И если мы только что пережили величайшее в истории национальное крушение – то что же мы за спасители?..» Ответ самого Ильина здесь таков: «Нам надо идти вглубь, в себя, и вверх, к Богу, а не во все стороны, к другим народам, чтобы спасать их». И без такого отрезвляющего самопонимания совсем напрасно было бы, согласно Ильину, приниматься за строительство новой национальной России.
Выстроить же её, в оценке Ильина, способны отнюдь не любые силы. Прежде всего для неё не будет строительна какая-либо «слепая форма западничества». Не обещает России благоустройства и прямолинейный антикоммунизм: акцию простой отмены прежней власти уже когда-то применили к самодержавию – и столь же просто получили в итоге сперва анархию, а потом тиранию. Наконец, больше всего следует остерегаться ура-патриотов, активно кричащих: «Всё для России!»; по Ивану Ильину, именно из их рядов раньше всего выделятся поборники национал-большевизма, которые объявят лучшей скрепой России ушедший в прошлое коммунистический строй. И само по себе подсоветское население, десятилетиями отученное от практической свободы и свободы суждения, не обещает оказаться, по мнению Ильина, удачливым вершителем своей новой судьбы – для её обеспечения следует вначале обратиться к национально мыслящей эмиграции.
Новая национальная Россия невозможна без изменения той психологии, которая была привита русскому человеку советским строем, без искоренения тех, как пишет Ильин, подлых и пошлых черт русского характера, которые вообще сделали возможным в России рабский душевный уклад, метко отображённый русскими же поговорками: «С чьей руки ешь – того и тешь» или «Молчи больше – проживёшь дольше». Разбойник Кудеяр должен перестать быть национальным русским типом. Здесь «для русского народа нет выбора: если он не вступит на этот путь, то он вообще не сможет удержаться на исторической арене. Тогда он будет отвеян в пространство, как историческая мякина, или затоптан другими народами, как глина». Новая Россия, согласно Ильину, может быть построена только годными, жертвоспособными, экономически самодостаточными гражданами, наделёнными правовым и государственным сознанием.
Послекоммунистическое государство не должно, по Ильину, слепо повторять ни дореволюционный, ни революционный строй; и, быть может, даже официально-публичные именования в нём зримо переменятся. В предельно общем виде структура этого государства описывается Ильиным как сильная центральная власть плюс широчайшее народное самоуправление. Но пункт о верховной власти будет практически девальвирован, если его осмысление станет опираться на слишком привычное представление о русской власти как о безусловно автократической, исключительно бюрократической, предельно милитаризованной и всепроникающе-полицейской. Власть, нужная России, должна быть наделена, с точки зрения Ильина, совсем другими характеристиками: её первое назначение – быть «выдержанно-правовой» и децентрализованной, то есть не замыкать на себя деспотическим образом решение мельчайших российских проблем; затем – сохранять лишь необходимый уровень технического бюрократизма; наконец, при весомой авторитетности русской армии и при достаточной регламентированности внутрироссийского порядка – не впадать в гипертрофию милитаризации и полицейщины. Покажется даже неожиданным, что модель властной инфраструктуры, которую Ильин здесь предлагает как наиболее подходящую именно для России, он видит в английском самодержавии, подразумевая включение в неё основных демократических элементов. Общий тип такого правления есть, согласно политическому неологизму Ильина, диктаториальная аристо-демократия.
То, что в начале XX века называли в русской публицистике политицизмом, то есть чрезмерным всеопределяющим присутствием политики в общественной жизни, должно быть, в уверенном предписании Ильина, изъято из русской жизни. Политикой в новой России должны заниматься, по его проекту, отнюдь не все граждане, а только профессиональные, предметные политики, не отравленные «ядом партийности». Ильин – убеждённый противник водворения в России партийной демократии и, соответственно этому, не сторонник для неё всеобщего избирательного права.
Ильин до конца своих дней оставался также принципиальным, но недогматическим монархистом. В государственном отношении Россия виделась ему страной, единолично возглавляемой Верховным Правителем, который в политически наиболее зрелый момент может инициировать переход власти в руки династического монарха. При Верховном Правителе действуют Земский Собор и Государственный Совет. Но сущность этой достаточно просто очерченной государственной схемы содержится не столько в её структуре, сколько в её общем характере. Российская монархия, согласно сáмому принципиальному положению Ильина, ни в чём не должна походить на прежнюю автократическую деспотию: она есть правовой союз, приучающий всех граждан к правовой свободе и делающий их не формальными верноподданными, но сознательными подчинёнными права. Иными словами, монархия мыслится Ильиным не как надправовая власть, но как эталон правового солидаризма и как режим, при котором уже не может быть в государстве статусных групп, выведенных из подчинения всеобщему праву; фактически это не столько верховенство монарха, сколько верховенство закона, предусматривающее равенство всех граждан перед ним. Разумеется, такой строй может существовать лишь при всеобщем правосознании – и для его достижения, если следовать заветной мысли Ильина, необходимо всеобщее обучение праву на всех основных уровнях гражданского образования. Правовой кодекс, регулирующий общероссийское право, или правовая традиция, пресекающая случившийся благодаря октябрьскому перевороту разрыв в праве, должна базироваться, по Ильину, на Своде основных государственных законов Российской империи – формально в том виде, в котором он был представлен на 1 января 1917 года, до всех революционных коллизий.
При этом сразу вслед за пунктом, описывающим грядущую Россию как правовой союз, поставлен у Ильина пункт, описывающий её и как братский союз: братское взаимопонимание русских людей должно исключать из русских взаимоотношений ту корысть экономической эксплуатации, на несправедливых эксцессах которой выстраивает свои завлекательные призывы леворадикальная пропаганда.
Важнейшим органом в новом российском государстве, не включённым в структуры исполнительной власти, но зорко их контролирующим, является выделенный Ильиным Совет Старейшин – собрание людей, отмеченных «нравственной почтенностью» и силой общепризнанного суждения. Это необходимая нравственная инстанция, которая прежде всего наделена правом вето на действие любого закона и любого политического органа, если находит их неблагоприятными для социальной и моральной атмосферы в русской жизни.
Не только формальное, но и последующее за ним реальное исключение членов коммунистической партии из любых управляющих органов есть также необходимейшая санация русского общественного организма. На 20 лет в проектах Ильина все, прикосновенные к практикам коммунизма, независимо от того, каким путём они были в них вовлечены, лишаются политических прав, не могут ни избирать, ни быть избираемыми; и все работники прежнего идеологического фронта однозначно вытесняются из органов новой русской печати. Лишь в исключительных случаях, связанных с конкретными ходатайствами главе государства, это общее положение получает возможность целевого пересмотра. И при выборах в Земский Собор публичный самоотвод обязаны предварительно заявить все коммунисты, все социалисты, все идеологи-атеисты и все бывшие агенты тайной советской полиции; если, не следуя этой норме, некоторые из них окажутся впоследствии разоблачены, то им назначено окончательное лишение публичных прав и, возможно, уголовное преследование. Без подобного чисто процедурного вытеснения с любых уровней русского управления всех тех, кто волей либо неволей служил коммунистическому строю, новая Россия, с точки зрения Ильина, политически не застрахована от его сперва ползучей, а в конце концов и триумфальной реставрации, несущей нашей стране бесславное возвращение в «межеумочный тоталитаризм».