Без коммунизма. Часть 4

На вопрос о том, где взять деньги и иные средства на то, чтобы произвести описанный в «Обустройстве» цивилизованный развод, Солженицын даёт, пожалуй, наиболее яркий по своему времени публицистический ответ. Но в нём столько же публицистики, сколько и проективно-строительных соображений. Ответ этот связан с идеей принципиальной переориентации всей внешней политики угасающего СССР, а также со сменой вектора в его военно-технической индустрии с её национально вредоносным гигантизмом. Десятки миллиардов рублей в год Советский Союз тратит на поддержание просоветских режимов по всему земному шару и на кормление в этих далеко-чуждых России государствах своих элитных советников. В обмен на лояльность и пребывание в орбите советского влияния СССР годами продаёт странам Восточной Европы своё сырье по заниженным ценам. Сотни миллиардов рублей в год советская держава расточает на свои растущие (и стремительно устаревающие) вооружения, на «всеокеанский флот» и на освоение космоса. Даже советский спорт, по замечанию Солженицына в одной из строк «Обустройства», снабжается чрезмерно в сравнении с другими отраслями национальной жизни. Непомерная советская бюрократия обременяет страну бесполезными министерствами и ведомствами – настало время сократить их до самого необходимого минимума. Наконец, пришла пора и всем партийным деятелям высшего и среднего звена проявить себя бескорыстными коммунистами и отказаться от своих льготных зданий, домов отдыха, даже издательств, перейдя на самообеспечение из одних только партийных взносов и коммунистических пенсий.    

Дача И. В. Сталина, расположенная на территории сочинского дома отдыха "Зеленая роща". Фото: Алексей Куденко/Коммерсантъ

Здесь же Солженицын затрагивает и вопрос ухода партийных коммунистов от власти. В новых условиях, которые обещаются после распада Советского Союза, факт их полного неприсутствия как в политической, так и в экономической жизни страны писателем не обсуждается – он понимается им как сбывающаяся очевидность и заветная необходимость. Интересно, что этот факт Солженицын связывает также с концептом социального покаяния, которое он видит как наичестнейший исход для прежних горе-администраторов: именно с их стороны «такое публичное признание… своей вины… стало бы… первым разрежением нашей густо-гнетущей моральной атмосферы». Эти слова Солженицына явно примечательны тем, что не обнаруживают в нём сторонника лукавой концепции «всеобщего покаяния». Солженицын неоднократно – и до высылки из СССР, и при возвращении на Родину – призывал соотечественников к личному покаянию прежде всего в вольных и невольных доносах на своих ближних, которыми могла быть отмечена их биография в эпоху апофеоза советских репрессий. Но очевидно, что такой личный призыв писателя всегда и ограничивался сферой личного приятия или неприятия, допускаемого для себя каждым потенциальным адресатом. В «Обустройстве» же речь идёт о национально-государственной вине, и её самое тяжёлое бремя Солженицын с очевидностью возлагает на прежних и нынешних коммунистов как на тех исторических деятелей, которые и привели Россию своей бедоносной вековой политикой на разорище. И поэтому его призыв к покаянию здесь необходимо представлен как изобличение конкретно указанных виновников исторического преступления, у которых по определению не может быть общей вины с теми, кто сопротивлялся их насилию или был его жертвой. А уж что касается карательно-репрессивных органов советской власти, то о прекращении их «кровавой 70-летней злодейской истории» и о полной невозможности её оправдания Солженицын высказывается в своём тексте ещё более однозначно и решительно. 

Стоит отметить, что весь этот солженицынский мотив был столь же однозначно и решительно отвергнут теми, кто объявил себя тогда же новорусскими патриотами. Эти патриоты, как писал о них Солженицын в «России в обвале», «отнюдь не напряглись довершать падение тоталитарного режима, 70 лет удушавшего Россию». Их исторический кругозор всецело определился тенденцией «за поражения России в ХХ веке искать виноватых не в нас самих, так дёшево клюнувших на ленинский призыв к грабежу и “штык в землю” вместо защиты Родины… но во всём происшедшем обвинить “сионизм”… и прямо “евреев”, и даже с карикатурной подачей». И именно Солженицын как противник продолжения России в её «имперской ипостаси» и как ниспровергатель коммунизма опознавался ими в качестве главного «антирусского» фигуранта. Поэтому принципиальный мировоззренческий выбор этой группы последовательно привёл её уже в «перестройку» к коммуно-патриотическому альянсу: «…получалось, что… несостоятельные русские патриотические партийки искали… ласки и поддержки от коммунистов – а коммунистам, потомкам ленинских “антипатриотов”, оказалось выгоднее всего заявиться “русскими патриотами”». И если кульбит последних нобелевский лауреат записал по ведомству «несравненного бесстыдства», то, по его же словам, «вздохи заблудившихся патриотов, что “не надо было сокрушать коммунизм”, так-де хорошо “скреплявший” Россию, – это постыдный упадок духа перед убийцами».

Прописывая в «Обустройстве» контуры своего строительного идеала, Солженицын определённо подписывается под мыслью о благодетельности частной собственности, восторжествовавшей уже и в советских коллективистских реалиях. Но к овладению частной собственностью после её многодесятилетнего пропагандистского опорочивания подойти будет очень нелегко. Дело осложняется ещё и тем, что частная собственность рискует стать признаком успеха не для подлинно трудового владельца, а для спекулянта из теневой экономики или для иностранного капиталиста. И опасность неограниченного задействования иностранных компаний в освоении русских национальных богатств, грозящая превратить нашу экономически ослабленную страну в чужую колонию, тоже отмечена в солженицынском «Обустройстве»: для её предотвращения автор настаивает на введении жёсткого антимонопольного законодательства или хотя бы правила, запрещающего владельцу зарубежной компании получать прибыль бóльшую, нежели польза, приносимая России его деятельностью.  

Но активнее всего автор «Обустройства» остерегает своих соотечественников от упрощённого копирования иностранных образцов в политической сфере: «Сейчас у нас самовнушение, что нам никакого собственного пути искать не надо, ни над чем задумываться, – а только поскорей перенять, “как делается на Западе”. Но на Западе делается – ещё ой как по-разному!..». И это касается прежде всего демократической практики. Солженицына неправильно было бы считать противником демократии – но одинаково неверно видеть в нём сторонника любой формы демократии. Для России же демократия, как видится Солженицыну, прежде всего исторически сложна: этот строй требует от всего народа выработанной политической дисциплины, но таким приобретением Россия не могла похвалиться и до революции. Демократия основательно приемлется Солженицыным прежде всего в отрицательном плане – как очевидная и желаемая страховка против тирании; опасность же «попасться снова в капкан тоталитаризма» для постсоветской России, по мысли писателя, весьма реальна. Демократия может быть ценна и своей гарантией против переизбытка политики в национальной жизни, если передаёт политику в руки специалистов, оставляя гражданам главные – религиозно-семейные – ценности. Поэтому на уровне общего смысла вернее было бы говорить о желательности такого строя, который бы защищал ценность личности, а не измерял себя формально-демократическими процедурами. Но здесь, в свою очередь, нельзя забыть и о соотнесении национального целого и его частей: если речь о безопасности «более общей структуры», то её следует предпочесть, поскольку несохранение общности грозит бытию всех её составляющих. Ссылаясь здесь на мысль римского понтифика Иоанна-Павла II, Солженицын, вообще более всего ценящий в исторической демократии присущую ей «христианскую самоответственность», фактически воспроизводит республиканский идеал другого великого писателя-изгнанника – Данте Алигьери.    

Фото: Олег Ласточкин/РИА Новости

В качестве идеала для России Солженицын категорически отказывается видеть партийно-идеологическую демократию – ей он противополагает непосредственную демократию, или демократию малых пространств, которая, осуществляясь в своеобычных российских условиях, как раз и могла бы более всего уподобиться известнейшим демократиям мира – швейцарской и североамериканской. Демократическая идея Солженицына – это также многоступенчатая земская идея, возводящая земских избранников от малого посёлка к крупному району, затем к области или республике и, наконец, на уровень всероссийского земства. Солженицын фактически говорит здесь о растущей снизу земской вертикали, которая должна стоять в действительной параллели с вертикалью государственной; в этой системе существеннее всего ограничение живыми и дельными силами земства государственной бюрократии. Но в фактическом своём действовании здесь должна наличествовать, как летописно выражается Солженицын, сочетанная система управления, при которой на каждом этаже взаимной власти чиновники проверяют земцев на исполнение законов, а земцы чиновников – на честность и открытость. И даже глава государства должен находиться, как впоследствии напишет Солженицын, под «совестным просвечиванием земской вертикали». Собственно, президент страны и должен быть избираем Всеземским собранием сроком на 7–10 лет; если в течение срока выявится его несоответствие порученным обязанностям, объявляется его досрочное переизбрание; если же по окончании срока его действия признаны удовлетворительными, то возможно оставление его на посту без новых выборов. Наконец, характерной инстанцией на этом фоне также становится Соборная Дума, «собранная как бы от народной совести»: её миссия – нравственная ревизия любых направлений государственной деятельности и их приостановка в случае фиксации их морально-социальной несостоятельности. 

Сказанное в нашем обзоре о строительном идеале русских мыслителей заставляет сделать следующий вывод. В отрицательном измерении этот идеал понимается как идеал не тоталитарный, не этатистский, не властецентрический, не идеологический и не мессианистский. В положительном же ключе он понимается как идеал политически раскрепощённой России, ценящей заслуги своей исторической автократии, как идеал трудовой, самоуправленческий и экономически многоукладный, как идеал свободно-вероисповедный и непринудительно-нравственный.

В какой мере мы все можем участвовать в воплощении этого идеала, к сожалению, в сильной степени зависит не от нас; но принять его за искомый и чаемый – есть выбор, зависящий исключительно от нас.