Он хотел всё, что вывезли, вернуть на свободную родину

Никита Струве и Сергей Аверинцев

Софья Андросенко: Ещё один дар, которым явно обладал Никита Алексеевич, – это дар дружбы. Уже звучали в нашем разговоре имена Александра Исаевича Солженицына, отца Александра Шмемана, ещё не прозвучало или почти не прозвучало имя Сергея Сергеевича Аверинцева, с которым они тоже были связаны. Для нашего Преображенского братства Никита Алексеевич тоже был настоящим другом. И вместе с тем он был человеком призвания, который знал, для чего он живёт, – и можно засвидетельствовать, что цель его жизни состоялась. Таким людям трудно быть друзьями в обычном смысле слова. И быть другом такого человека – трудно. Я помню, что Наталья Дмитриевна Солженицына когда-то делилась, вспоминая о дружбе Александра Исаевича и отца Александра Шмемана, что отец Александр любил, скажем, выезжать на природу – а для Александра Исаевича это было какой-то непозволительной роскошью: он не мог до конца понять, как можно так проводить время. Как быть другом человеку призвания? И что дружба такого человека в себе несёт – какие дары, какие особенности? Отец Георгий, может быть вы могли бы прокомментировать этот вопрос применительно к сюжету «Никита Струве и Сергей Аверинцев»?

Священник Георгий Кочетков: Это ещё более сложный вопрос, потому что ни тот, ни другой никогда не делились этим с нами, и у нас есть все основания спросить, была ли это дружба или это были просто почтительные взаимоотношения. Было глубокое подлинное уважение со стороны Никиты Алексеевича к Сергею Сергеевичу Аверинцеву – здесь нет сомнений. Я думаю, это чувство было взаимным, потому что Сергей Сергеевич очень хорошо знал, что делает Никита Алексеевич и чем за всё это приходится платить. И они друг друга хорошо понимали. Как и мы понимали Никиту Алексеевича, а он очень быстро понял нас. И поэтому мы тоже дружили – дружили в смысле открытости, доверия, в каком-то смысле любви, признания. Никита Алексеевич исполнял своё призвание. Правильно было сегодня сказано, что он это призвание знал. Он сделал то, что должна была бы делать вся русская эмиграция, но, к сожалению, часто не делала. Он исполнял заветы отцов – что надо всё, что вывезли из России или что наработали вне России, вернуть на родину, но свободную родину. Со свободной родиной оказалось всё сложно. Но тем не менее Никита Алексеевич всё, что мог сделать в этом плане, сделал. Если бы был не один такой журнал, а несколько, и не один такой Никита Алексеевич, а несколько таких человек, то у нас здесь ситуация была бы другой – и в церкви, и в народе, и в обществе. Не хватило сил для каких-то радикальных изменений только потому, что этого не было. А изнутри русского народа этого не могло быть, потому что у него все эти силы отняли. Их просто не было, им неоткуда было взяться. И сейчас это проблема. 

Никита Алексеевич не только отстаивал вполне определённые идеалы и позиции, не только своё видение христианства как свободы и культурного потенциала, который чрезвычайно обогащает, углубляет жизнь человека, возвышает её. Это всё делалось в духе исполнения собственного призвания, которое не принадлежало индивидуально только одному человеку – оно в каком-то смысле распространялось на всех. Об этом нельзя было забывать. Мы немножко спорили с Никитой Алексеевичем, когда я об этом сказал и даже написал. Были некоторые разногласия, были даже некоторые подозрения: не против ли русской эмиграции я работаю. Слава Богу, это искушение быстро прошло. Я просто сказал, что надо не забывать заветов предков и продолжать не просто укореняться в своей почве, на которой ты сейчас стоишь, а это своё призвание исполнять, потому что оно от Бога, потому что от этого зависит судьба огромного народа, огромной страны, огромной церкви, а от них зависит многое в мире. И когда мы не делаем этого, то и мир страдает, а не только наш народ, наша страна, наша церковь. Был у нас и такой диалог. Но всё равно эта внутренняя открытость и дружба сохранялись. 

Фотографии Сергея Аверинцева. Фото: из архива СФИ

Я не могу ничего придумывать в отношениях. Сергея Сергеевича я знал очень хорошо. Мы действительно с ним тоже дружили, и дружили лично, может быть, даже больше, чем с Никитой Алексеевичем, – так сложилась наша судьба. Сергей Сергеевич приходил ко мне на исповедь. И тем не менее, я думаю, такие люди едины на каком-то более высоком уровне бытия, где-то ближе к небесам, если можно так сказать. Потому что для дружбы в житейском смысле слова у них нет ни сил, ни возможностей – слишком разная жизнь, слишком разные обстоятельства. Это люди, у которых почти нет свободного времени. И общение складывается в определённом кругу, с определённым кругом людей, который расширяется с большим трудом. Поэтому я думаю, что говорить о дружеских отношениях Никиты Алексеевича – будь то с Солженицыным, будь то с Аверинцевым – можно в несколько особом возвышенном смысле.

Софья Андросенко: Никита Алексеевич, насколько мне известно, намекал, что с Аверинцевым всё-таки это были не просто отношения соратников, а что-то большее. Может быть, Даниил Никитич мог бы пролить свет на этот сюжет?

Священник Георгий Кочетков: Было бы очень интересно.

Даниил Струве: Не знаю, что я могу сказать. Отец не был светским человеком, светская жизнь ему была в тягость. Говорили о его искренности. Я думаю, он любил быть с людьми, с которыми он мог быть самим собой, с которыми у них было что-то общее. Я думаю, с Аверинцевым, во всяком случае со стороны отца, этим общим была любовь к поэзии. Упоминали встречу отца с Ахматовой. Для него это было, конечно, огромное событие. Его академической специальностью была русская поэзия. Он её всю жизнь изучал и действительно любил, переводил. Поэтический перевод его тоже интересовал, и в этом смысле ему было интересно с Аверинцевым, как ему было интересно со Шмеманом, с Солженицыным, со многими друзьями. Конечно, у Аверинцева был гораздо более широкий круг интересов, но любовь к поэзии у них была общая. Это то, что было для отца очень важно, я думаю, всю его жизнь. Это сказалось и на «Вестнике», в котором всегда присутствовали поэты.

Время для благородных поступков

Софья Андросенко: Дмитрий Сергеевич, я хотела бы и вам задать вопрос о характере дружбы Никиты Алексеевича – в том числе с движением, с Преображенским братством.

Дмитрий Гасак: Об этом трудно говорить. Тем более потому, что я принадлежу к другому поколению, и, конечно, моё отношение с Никитой Алексеевичем не может характеризоваться словом «дружба». Я был скорее наблюдателем встреч Никиты Алексеевича и Сергея Сергеевича в стенах Свято-Филаретовского института или на каких-то конференциях, форумах, которые организовывал наш институт. Конечно, это были встречи нечастые, хотя, может быть, кому-то из нас в какой-то период могло казаться, что это постоянный круг нашего общения. Только сейчас понимаешь, что каждая такая встреча была уникальным событием. Для меня это были люди одной культуры, одного языка, одного уровня, если принимать ту систему координат, которую сейчас предложил отец Георгий. Поучительно было само их общение, умение слушать и высказываться. Это не были длительные диалоги, но было видно, что они друг друга очень хорошо понимают без слов. Каждый такой диалог, будь то за обедом или в более академической обстановке, был очень поучителен. 

Что касается дружбы, я хотел бы вспомнить ещё один эпизод, он что-то говорит о Никите Алексеевиче. Осенью 1997 года Никита Алексеевич был в стенах Свято-Филаретовского института, и была очень памятная для отца Георгия и для всех нас встреча, где мы обсуждали инцидент в храме Успения Пресвятой Богородицы в Печатниках в 1997 году, после которого отец Георгий оказался под прещениями и была целая большая история (имеются в виду прещения, несправедливо наложенные на отца Георгия Кочеткова и 12 членов Преображенского братства после провокации, устроенной в храме вторым священником Михаилом Дубовицким, и снятые только на Торжество Православия 2000 года. – «Стол»). Был большой разговор, и Никита Алексеевич пытался разобраться в этой ситуации, понять, что происходит. – поскольку было очевидно, что это не просто инцидент в одном московском приходе, а ситуация, которая повлияла на атмосферу во всей Русской православной церкви, не только в пределах России, но и даже за рубежом. Покойный патриарх Алексий II, который тоже имел отношение к истории русской эмиграции и РСХД через своего отца – его семья была связана с этим движением, – на одной из встреч с Никитой Алексеевичем обмолвился: «Когда вы будете в России, давайте мне знать, я хотел бы с вами встречаться». И в конце 1990-х Никита Алексеевич имел такую встречу с патриархом, в которой взял дерзновение попросить за отца Георгия с тем, чтобы неправедные прещения были сняты. Он сказал: «Хотите, я встану на колени?». Патриарх очень испугался, как рассказывал Никита Алексеевич. И это была их последняя встреча с патриархом, насколько нам известно.

Вот эта способность пожертвовать собой, способность к ходатайству – очень характерное свойство человека, которому тайна человеческой дружбы, тайна дружбы во Христе и церковных отношений доверия и верности открыта. Иногда кажется, что благородные поступки либо остались где-то далеко в прошлом, либо требуют каких-то особых условий, и в наше время в ситуации столь сильного смешения добра и зла для них как бы совсем не остаётся места. Но Никита Алексеевич находил для этого и время, и место, и возможности. И это очень поучительно. Этот случай, мне кажется, немало добавляет к его образу жизни и поведения, его человеческой и христианской позиции.

Священник Георгий Кочетков: Интересно, что Сергей Сергеевич Аверинцев при своём положении повёл себя по сути точно так же. И последствия были такие же: пришлось с патриархом расстаться и, как говорится, раззнакомиться.

У него было доверие к судьбе России

Софья Андросенко: В 1990 году, когда стало возможно быть в России, первое, что сделал Никита Алексеевич, – он приехал в Россию. Известны его поездки по библиотекам крупнейших городов, куда чуть ли не на военно-транспортной технике доставлялись драгоценные книги. Видимо, у него было какое-то представление о центрах влияния на ситуацию – не только в патриархии. Что это были за центры, куда и почему он направил свои усилия, когда это стало возможно, если говорить про то духовное, культурное, национальное, церковное наследие, хранителем которого он был и которое хотел вернуть в Россию?

Даниил Струве: Мне не кажется, что для отца это дело по возвращению наследия эмиграции в Россию задумывалось как попытка повлиять на что-то. Не думаю, что он видел в этом качестве и Дом русского зарубежья, в создании которого ему посчастливилось принять участие. К первой выставке «ИМКА-Пресс» в Библиотеке иностранной литературы тоже привела случайная встреча, в которой косвенно участвовал и отец Александр Мень. Хотя друг с другом они так и не встретились, потому что отца Александра убили до этой выставки.

В этом смысле отец был совершенно не политиком. Он интересовался политикой, но он сам не был политиком, не был и лидером. Даже вести собрание было, по-моему, не его призванием. Он очень много чего делал сам или в кругу таких людей, с которыми имел общий интерес, но с которыми он мог общаться свободно. И в этом смысле он тоже был совсем не манипулятор – он не мог манипулировать людьми. Это иногда сказывалось на том обороте, который принимало то или иное собрание по деликатным вопросам. Так что он действовал именно в духе своего служения в Париже. Пришло время, когда обстоятельства позволили ему закончить своё дело, передав часть того, что было наработано в Париже, в Москву благодаря сотрудничеству с Домом русского зарубежья и с другими организациями, такими как Братство, – на самом деле этих организаций не так много. Я бы так это представил. 

Дмитрий Гасак, Никита Струве, священник Георгий Кочетков. Фото: из архива СФИ

И то же самое было в церковном плане. У него не было представления, что он может повлиять на какие-то процессы в России. Он был готов участвовать, помогать, свидетельствовать, приносить то, что мог, но у него всегда, до конца было какое-то доверие к судьбе России, уверенность, что всё, что сделано, когда-то даст плоды. И в этом смысле он делал своё дело без оглядки, без ожидания быстрого результата.

Сеятель

Софья Андросенко: Отец Георгий, а как бы вы сказали, в чём Никита Алексеевич видел перспективу для русской культуры?

Священник Георгий Кочетков: В русской почве. Надо было сеять. Казалось, что везде почва каменистая, – но надо сеять. Чуть ли не Серафим Саровский говорил: сейте везде – даже среди камней – Господь прорастит. Никита Алексеевич верил, что Господь прорастит. А выбирать было невозможно, никто бы ему такой возможности здесь не дал. Если выбирать невозможно – значит, надо делать. Он ездил по стране, сеял, встречался и с руководством, с государственными деятелями, и с культурными деятелями, и с церковными деятелями, и просто с народом, насколько ему такая возможность была дана. Я, конечно, не знаю, как работают те дары, которые он привозил в разные регионы, читают ли люди эти книги. Но я думаю, что они не уничтожены, они сохранены. Где-то читают больше, где-то меньше, но такая возможность есть. И даже если сейчас мало читают, то в будущем может быть по-другому. 

Никита Алексеевич не был просто культуртрегером – он был именно сеятелем, евангельским сеятелем. Он верил, что русская культура – это то семя, которое надо посеять, и если оно взрастёт и даст плоды, то всё встанет на свои места. Можно только с почтением снять шляпу перед такой верой и перед таким верующим человеком. Вот что я бы здесь сказал.

Какой у Никиты Алексеевича был план

Софья Андросенко: Дмитрий Сергеевич, прошло десять лет со дня окончания земного пути Никиты Алексеевича. Можно ли говорить о каких-то всходах, о том, насколько были угаданы – может быть, интуитивно – эти места, где надо сеять? Ведь человек так или иначе делает какой-то выбор и чему-то отдаёт предпочтение, поскольку время его жизни ограничено. Как бы вы сказали, о каких всходах и плодах можно говорить сегодня?

Дмитрий Гасак: Мне кажется, ваш вопрос – это вопрос из сегодняшнего дня. Я согласен с Даниилом Никитичем: не было видно, что у Никиты Алексеевича был какой-то план. Хотя эта своего рода миссия совершалась в крупнейших городах России, в том числе в университетских – Томск, Екатеринбург и так далее. Но не надо строить больших планов, чтобы понимать, что культурными центрами являются наиболее крупные города, где есть свои университетские, академические структуры и так далее. 

Если говорить о плодах, то, конечно, их интересно было бы исследовать. Но, видите ли, дело Никиты Алексеевича негромкое. Это не то дело, о котором снимают фильмы, пишут в газетах и говорят по телевидению. Принципиально важно, что в Москве работает Дом русского зарубежья, открыт Музей русского зарубежья, где представлена и светская, и церковная история эмиграции, работает архив – переоценить это невозможно. Может быть, сейчас не лучшие времена, но важно, что Никита Алексеевич не упустил время, иногда даже действуя в одиночку. Хотя, конечно, сотрудничество и с Библиотекой иностранной литературы, и с Александром Исаевичем Солженицыным, и затем с Фондом Солженицына, с Наталией Дмитриевной, Виктором Александровичем и, между прочим, представителями Московского правительства, которые также помогали этому делу – и в самой Москве, и в других регионах России, – это замечательно, силы не одного человека были вложены. Но особенно важно то, что он не упустил время. Даниил Никитич сказал: пришло время, когда нужно было завершить дело, – он это время почувствовал. Не все так остро чувствовали те возможности, которые предоставляла история. Мы видим, как быстро они закрылись. Полтора десятилетия – и всё. 

Никита и Мария Струве. Фото: из архива СФИ

Священник Георгий Кочетков: Если не меньше.

Дмитрий Гасак: А казалось, что теперь так будет всегда. Нет, не всегда. И это тоже урок, завет Никиты Струве, великого хранителя христианской русской культуры. Спать не нужно – нужно ясно понимать времена и сроки и бодрствовать, чтобы призвание, которое у человека есть, осуществить в полной мере – настолько, насколько это возможно.