О римских идеях и первом Антириме

1. Начать надо с того, что Рим – наименее воинственная изо всех античных цивилизаций. Мне очень нравится ошарашивать этим тезисом публику, когда представляется случай. И когда мне – что вполне естественно – возражают, я говорю: вот вы собрались завоевывать мир, на каких основаниях вы организуете свою армию? Как лучше – когда царь живет и сроднился с ней, знает по имени каждого ветерана, имеет закаленных в боях полководцев и солдат – или когда армия разделена на две части, каждой управляет гражданский чиновник, избранный на год, и когда, если этот чиновник оказался дельным и талантливым, через год на следующий год переизбрать его нельзя, а только с интервалом? Н. Я. Данилевский в XII главе «России и Европы» проницательно отметил: «Эллинское просвещение и македонская сила, рассеявшись по необъятным пространствам Востока, не имели достаточной сосредоточенности и устойчивости, чтобы противиться всем элементам разложения, распространенным от Дуная до Инда, которые, со смертью завоевателя, разрушили его здание. Остатки его или возвратились к своему иранскому типу развития, или подпали под власть Рима, который употребил столько же столетий для сооружения всемирной монархии, сколько Александром было употреблено годов».

А посмотреть на имена? На фоне индоевропейской воинственной роскоши – греческих Каллистратов, кельтских Верцингеториксов, славянских Святославов и германских Зигфридов очень скромно выглядят римские Туллии Цицероны-Гороховы и Порции Катоны-Свиньины. Мне очень нравится глава «Против мнения Тита Ливия о воображаемой войне, которую мог бы вести Александр против римлян» известного французского вольнодумца XVII в. Шарля де Сент-Эвремона из трактата «Размышления о различных гениях римского народа». Он пишет так: «Я удивляюсь, до чего может дойти ливиево восхищение этими римлянами старого закала, и не понимаю, как человеку со столь ясным умом пришло в голову за рамками своего предмета рассуждать столь ложно о воображаемой войне, в которую он втягивает Александра… Он приписывает такие же способности в военном деле, каковые отличали Александра, Папирию Курсору и прочим консулам того времени, в то время как на самом деле они в этом разбирались весьма посредственно… Легионы в особенности презирали вражескую кавалерию, вплоть до войны против Пирра, когда фессалийцы заставили их изменить мнение. Но кавалерия Ганнибала и вовсе обратила их в панику, и эти непобедимые легионы были в течение некоторого времени столь напуганы, что не отваживались спускаться в самую ничтожную равнину.

Гравюра Генриха Лёйтеманна "Ганнибал на поле битвы при Каннах после победы и разгрома римской армии". Фото: из книги "Рим" Вильгельма Вагнера

Чтобы вернуться к временам Папирия, то тогда… не умели ни располагаться, ни разбивать лагерь в малейшем порядке – они сами признают, что научились разбивать лагерь у Пирра, а прежде располагались как придется. Тем более были неизвестны машины и работы, применяемые для значительной осады: это происходило то ли от того, что этот народ не отличался особой изобретательностью, то ли от того, что почти никогда не бывало опытных армий и не было достаточно досуга, чтобы довести все до совершенства…

Даже когда республика стала более сильной, они не переставали быть битыми всякий раз, когда воевали против опытных вождей… Римляне начали сопротивляться Ганнибалу не тогда, когда они были наиболее мужественны: самые храбрые погибли в битвах. Пришлось вооружить рабов; пришлось набрать армию из новых солдат. Истина заключается в том, что ему начали чинить неприятности тогда, когда консулы приобрели более искусства, а римляне в общем и целом стали лучше разбираться в военном деле».

Мнение, будто римляне ничего не понимают в военном деле, принадлежит и спартанскому генералу Ксантиппу, – вероятно, не самому знаменитому, но вполне квалифицированному кондотьеру эллинистической эпохи. И не то чтобы это была пустая болтовня: он разгромил римский экспедиционный корпус в Африке так, что командующий попал в плен и даже некому было отнести на родину весть о поражении. Генерал знал толк во взаимодействии тяжелой и легкой пехоты, конницы и слонов на поле боя; римляне не имели о том представления.

Римляне не имели собственного ударного инструмента. Их конница была худшей во всем Средиземноморье. Добавим, что некомпетентность римских адмиралов не раз приводила к катастрофическим последствиям, несмотря на высокую квалификацию капитанов-союзников.

Пожалуй, самое важное. Организация римской армии – предел идиотизма. Командующим избирается гражданский чиновник, ему не доверяют, и армия республики делится на две части, что не позволяет сконцентрировать силы. Когда приходит в голову объединить две консульские армии, принимается экстравагантное решение, что на посту главнокомандующего консулы (которых избирают так, чтоб их взгляды на то, как вести войну, были противоположны) меняются ежедневно. И пока Эмилий Павел спасает армию, Теренций Варрон ждет случая ее погубить. И скоро дожидается.

2. Теперь о том, почему римляне смогли создать свою империю.

Единственный военный фактор – хорошая тяжелая пехота. Она предпочитала погибать, но не покидать поле боя. Это фактор необходимый, но недостаточный.

Фрагмент римского рельефа с изображением преторианской гвардии. Фото: Musée du Louvre

Римлян просто было много. Тицин – Требия – Тразимен и без Канн покончили бы с любой эллинистической монархией. Там просто не осталось бы способных носить оружие.

Дипломатия. Ударный инструмент римлян – всегда чужой: этолийская конница дает победу над Македонией, перешедшая на сторону Рима нумидийская конница – над Ганнибалом. При Магнесии легионы – зрители одержанной Пергамом победы над войсками державы Селевкидов.

Стойкость Сената. Позорный мир не может быть заключен.

И, наконец, самое важное – справедливость. Мы негодуем по поводу корыстолюбия республиканских чиновников в провинциях, но нужно же и фон знать – можно почитать Писание и вспомнить, что творилось в Передней Азии. Если македоняне по итогам разгрома своего царства лишались права носить оружие, обязывались платить Риму такую же подать, как платили своему царю, и получали римское обязательство – коль скоро они обезоружены – защищать их от внешних угроз, уровень сопротивления был несколько иным, чем если бы их по итогам войны распиливали пополам. Кстати, идея конкуренции, заложенная в римский политический механизм (и очень дорогая для США), позволяла и провинциалам защищать в республике свои интересы. Они сами по себе были бессильны против влиятельного человека, который грабил их, управляя провинцией, но в Риме был всегда другой влиятельный человек, расположенный к первому достаточно дурно и готовый воспользоваться помощью провинциалов в суде, чтобы подорвать его положение.

3. Следующая из собственно римских идей, которые я желал представить, – приоритет чести над выгодой. Теоретически разобрана в цицероновском трактате «О должностях» (как переводили в XVIII в., или «Об обязанностях», как переводят сейчас); это краеугольный камень европейской морали, на практике главные примеры – Камилл (осада Фалерий) и Фабриций (врач Пирра). Соответствующие отрывки из Плутарха даны в приложении. Думаю, что римляне в этом правы и что подлость неэффективна.

Картина Фердинанда Бола "Бесстрашие Фабриция в лагере армии Пирра". Фото: Amsterdam Museum

Идея конкуренции – парные магистратуры, парализующая власть, трибуны с вето, и т. д. и т. п.

Она, кажется, в прямом виде никак не формулируется, но проводится очень последовательно – после изгнания царей и после того, как сам титул rex стал одиозным (хотя парные магистратуры встречаются не только в Риме, и не только в Италии, да и вообще многое у италиков общее).

Идея открытости – приведем речь Цезаря у Саллюстия (я очень люблю это место): «Предки наши, отцы сенаторы, никогда не испытывали недостатка ни в рассудительности, ни в отваге, и гордость не мешала им перенимать чужие установления, если они были полезны. Большинство видов воинского оружия, оборонительного и наступательного, они заимствовали у самнитов, знаки отличия для магистратов – у этрусков; словом, все то, чем обладали их союзники или даже враги и что им казалось подходящим, они усерднейшим образом применяли у себя; хорошему они предпочитали подражать, а не завидовать».

Ну и последняя римская идея, о которой я хотел сказать. Назовем ее «без комплексов», в которых римляне не нуждались, поскольку считали себя великим народом и были таковым.

Две цитаты. Сначала из Тита Ливия, откуда пошел Рим. «Пригнувшись к младенцам, она дала им свои сосцы и была до того ласкова, что стала облизывать детей языком; так и нашел ее смотритель царских стад, звавшийся, по преданию, Фавстулом. Он принес детей к себе и передал на воспитание своей жене Ларенции. Иные считают, что Ларенция звалась среди пастухов «волчицей», потому что отдавалась любому, – отсюда и рассказ о чудесном спасении. Напомню, что латинское lupanar – публичный дом – собственно «волчичник».

Вторая, из Светония. Откуда пошла римская культура. «Первым, как кажется, ввел в Риме изучение грамматики Кратес из Малла… На Палатине он провалился в отверстие клоаки, сломал себе бедро и после этого все время своего посольства проболел; тут-то он стал часто устраивать беседы, без устали рассуждая, и этим подал образец для подражания». 

Да, конечно, для римлян были святыней «нравы предков». Но они могли нейтрализовать традиционные скрепы и духовные ценности. Для этого достаточно было облечь в одежду старых традиций любое – самое смелое – нововведение. Но даже это не обязательно. Процитируем на сей предмет Овидия (это из III книги «Науки любви»).

Бюст Овидия (предположительно), Галерея Уффици, Флоренция. Фото: Lucasaw / Wikipedia

Пусть дру­гие поют ста­ри­ну, я счаст­лив родить­ся

Ныне, и мне по душе вре­мя, в кото­ром живу!

Не пото­му, что зем­ля щед­рей на лени­вое зла­то,

Не пото­му, что моря пур­пу­ром пыш­ным дарят,

Не пото­му, что мра­мо­ры гор под­да­ют­ся желе­зу,

Не пото­му, что из волн креп­кий воз­вы­сил­ся мол, –

А пото­му, что народ обхо­ди­тель­ным стал и негру­бым,

И пото­му, что ему ведом уход за собой.

(Отметим в скобках, что классический перевод М. Л. Гаспарова, который я цитировал, в последнем дистихе сильно отклоняется от оригинала: «но потому, что присутствует лоск и не сохранилась до наших лет деревенскость, оный пережиток древних дедов».)

***

…Вообще, мне кажется, если какой народ считает себя великим, он должен быть великим здесь и сейчас. Обращаться в поисках величия к Олегу, Иштвану и прочим Хлодвигам с Ягеллонами мне представляется глубоким комплексом неполноценности. Болезненный интерес Екатерины II к древнему величию славян — как раз и есть этот комплекс неполноценности, что в ее случае было связано с вполне конкретными обстоятельствами прихода к власти.

Да, и еще о Риме. Девиз греческой культуры – Будь первым! (или, иначе, соответствуй идеалу). Римской – Будь собой! Я понимаю, сколько тут оговорок (напр., такая большая, как эллинизм), но эта тенденция существует. Тенденция к полюсу, разумеется, а не сосредоточенность на полюсе. Потому, в частности, римляне даже не пытались заимствовать у греков спортивные состязания, где нужно было демонстрировать публике свое идеальное тело, но очень любили бани, где можно было демонстрировать публике свое далеко не идеальное тело. Любой из этих принципов, проведенный последовательно, губителен. Европе повезло, что она получила их именно в таком сочетании, что она подверглась греко-римскому влиянию, а не исключительно греческому и не исключительно римскому.

Именно идею конкуренции особенно полюбили англосаксы, вообще США подражают римской республике (Европа больше склонна к империи). Некоторые вещи говорят о подражании Риму открыто (Сенат, Капитолий). Но можно заглянуть и чуть поглубже и сравнить. скажем, американский список президентов и римские консульские списки. Мы увидим, что США воплотили римскую модель клановой республики.

Теперь можно оборотиться на себя. Вопреки заветам старца Филофея, РФ пытается стать не третьим Римом, а – не знаю уж каким по счету – антиримом. И если по счету неизвестно каким, то по энергии отвержения принципов, создавших величие и могущество Рима, – уж точно первым. Ей активно не нравятся все римские идеи. Но не надо потом удивляться, когда Бог, история и судьба предъявляют свой счет за их отвержение.

Приложения

1. Плутарх. Из «Жизнеописания Камилла»

Камилл, при­няв коман­до­ва­ние, вторг­ся в зем­лю фалис­ков и оса­дил город Фале­рии, отлич­но укреп­лен­ный и во всех отно­ше­ни­ях под­готов­лен­ный к войне. Он пони­мал, что с нале­та, без дли­тель­ных трудов Фале­рии не взять, но хотел занять сограж­дан, дать выход их силам, чтобы, сидя дома в без­де­лии, они не обо­льща­лись реча­ми сво­их вожа­ков и не зате­ва­ли мяте­жей. Рим­ляне, точ­но вра­чи, почти все­гда обра­ща­лись к это­му лекар­ству, изго­няя из государ­ства неду­ги бун­та и воз­му­ще­ния.

Картина Доменико Корви "Камилл и учитель из Фалерии". Фото: Capitoline Museums

Пола­га­ясь на укреп­ле­ния, окру­жав­шие город сплош­ным коль­цом, фале­рий­цы не ста­ви­ли оса­ду ни во что: кро­ме тех, кто нес кара­ул на сте­нах, все по-преж­не­му были оде­ты в тоги, а дети бега­ли в шко­лу, и учи­тель выхо­дил с ними за сте­ну для про­гул­ки и гим­на­сти­че­ских упраж­не­ний. Фале­рий­цы, по при­ме­ру гре­ков, все поль­зо­ва­лись услу­га­ми одно­го учи­те­ля, желая, чтобы дети с само­го нача­ла жиз­ни и вос­пи­ты­ва­лись и дер­жа­лись сооб­ща. И вот учи­тель заду­мал нане­сти Фале­ри­ям смер­тель­ный удар, исполь­зо­вав для этой цели детей. Каж­дый день он выво­дил их к под­но­жью сте­ны, оста­ва­ясь спер­ва на неболь­шом рас­сто­я­нии от нее, а закон­чив заня­тия, при­во­дил обрат­но. Посте­пен­но он захо­дил все даль­ше, и дети, при­вык­нув, пере­ста­ли боять­ся опас­но­сти; кон­чи­лось тем, что учи­тель пере­дал всех сво­их уче­ни­ков в руки рим­ских часо­вых и про­сил доста­вить их и себя к Камил­лу. Когда он очу­тил­ся перед пол­ко­вод­цем, то объ­яс­нил, что ока­зать услу­гу Камил­лу для него важ­нее, неже­ли испол­нить спра­вед­ли­вые обя­за­тель­ства по отно­ше­нию к этим детям, а он их учи­тель и вос­пи­та­тель. «Вот поче­му я при­шел, – закон­чил он, – и в их лице при­во­жу к тебе Фале­рии». Камил­лу его посту­пок пока­зал­ся чудо­вищ­ным; выслу­шав учи­те­ля, он ска­зал, обра­ща­ясь ко всем при­сут­ст­ву­ю­щим, что, разу­ме­ет­ся, вой­на – дело без­ра­дост­ное, она сопря­же­на со мно­ги­ми неспра­вед­ли­во­стя­ми и наси­ли­ем, но для порядоч­ных людей суще­ст­ву­ют какие-то зако­ны и на войне, и как бы желан­на ни была победа, никто не дол­жен гнать­ся за выго­да­ми, источ­ни­ком сво­им име­ю­щи­ми пре­ступ­ле­ние и нече­стие, – вели­ко­му пол­ко­вод­цу подо­ба­ет дей­ст­во­вать в рас­че­те на соб­ст­вен­ное муже­ство, а не на чужую под­лость. И с эти­ми сло­ва­ми он при­ка­зал лик­то­рам сорвать с него­дяя одеж­ду и свя­зать ему руки за спи­ной, а детям раздать пру­тья и пле­ти, чтобы они сте­га­ли измен­ни­ка, гоня его назад в город.

1. Плутарх. Из «Жизнеописания Пирра»

Спу­стя неко­то­рое вре­мя, когда коман­до­ва­ние пере­шло к Фаб­ри­цию, к нему в лагерь явил­ся чело­век и при­нес пись­мо, напи­сан­ное цар­ским вра­чом: тот пред­ло­жил изве­сти Пир­ра ядом и тем самым без вся­кой опас­но­сти для рим­лян изба­вить их от вой­ны, если они пообе­ща­ют воз­на­гра­дить его. Но Фаб­ри­ций, воз­му­щен­ный его веро­лом­ст­вом, убедил сво­его това­ри­ща по долж­но­сти отпра­вить Пир­ру пись­мо, заклю­чав­шее совет осте­ре­гать­ся коз­ней вра­ча. Вот что было в нем напи­са­но: «Кон­су­лы Гай Фаб­ри­ций и Квинт Эми­лий при­вет­ст­ву­ют царя Пир­ра. Кажет­ся нам, что ты не уме­ешь отли­чать вра­гов от дру­зей. Про­чти послан­ное нами пись­мо и узнай, что с людь­ми чест­ны­ми и спра­вед­ли­вы­ми ты ведешь вой­ну, а бес­чест­ным и негод­ным дове­ря­ешь. Мы же пред­у­преж­да­ем тебя не из рас­по­ло­же­ния к тебе, но чтобы твоя гибель не навлек­ла на нас кле­ве­ту, чтобы не пошли тол­ки, буд­то мы победи­ли в войне хит­ро­стью, не сумев победить доб­ле­стью». Полу­чив пись­мо и узнав о злом умыс­ле, Пирр пока­рал вра­ча и, желая отбла­го­да­рить Фаб­ри­ция и рим­лян, отпу­стил без выку­па всех плен­ных…