Раскаты расстрельных громов начали вполне ощутимо погромыхивать ещё задолго до 1937 года. Поиск тех, кого можно было бы назвать «врагом советской власти», шёл постоянно. С 1935 года в Коломенском районе Московской области это нелёгкое дело направлял и организовывал старший лейтенант Андрей Алексеевич Папивин, назначенный начальником РО НКВД. Выбор руководства был чрезвычайно удачным. Тут уж лучше Гоголя не скажешь: не понять, то ли Папивин был создан для этого места, то ли место для Папивина.
Биография старшего лейтенанта была безукоризненна с точки зрения отдела кадров областного управления НКВД. Происхождение – рабоче-крестьянское: родился в деревне Голяди Клинского уезда Московской губернии в 1902 году, но деревенским жителем не стал. Семья его перебралась в Москву, где Папивин-старший работал в таможне. Учился Андрюша в четырёхклассном городском училище, окончив курс в 1917 году. В то бурное, богатое на события время юношу увлекла политика. Он принял сторону большевиков и стал одним из первых комсомольцев, вступив в РКСМ сразу после его создания в ноябре 1918 года. В том же году шестнадцатилетний Андрей Папивин вступил в РКПБ – российскую коммунистическую партию большевиков.
В 1919 году он учился на курсах ЦК РКСМ, по окончании которых был направлен в Волоколамский уезд для организации созыва первого уездного съезда молодёжи. На этом съезде его избрали председателем Укома РКСМ. Одним из первых дел Андрея Папивина на этом посту стало формирование отряда по борьбе с бандитизмом, который он и возглавил. Отряд этот насчитывал 75 штыков. В 1920 году молодого партийца перебросили в Клинский уезд на должность председателя уездной комиссии по борьбе с дезертирством. И здесь он показал себя молодцом, а потому в 1921 году направили его на работу в Клинскую ЧК, где в скором времени стал Андрей Алексеевич уполномоченным политбюро чрезвычайной комиссии Клинского уезда по политическим партиям. Это в девятнадцать-то лет!
В 1923 году Папивин уже занимал должность начальника Бронницкой ЧК, и за беспощадную борьбу с контрреволюцией его наградили именным оружием. Потом служил уполномоченным ОГПУ по Егорьевскому и Волоколамскому уездам Московской губернии. В 1928 году за отличие по службе вновь был награждён именным оружием. Затем снова пошёл он на повышение и занимал разные начальственные должности в областных управлениях ОГПУ Твери и Рязани, а в 1931 году товарища Папивина послали на учебу в Московский институт советского права. Став дипломированным юристом, Андрей Алексеевич Папивин служил в УНКВД по Московской области, покуда в 1935 году не получил назначение в Коломну на должность начальника райотдела НКВД.
***
На новом месте службы Андрей Алексеевич взялся за дело со свойственной ему энергией. Летом 1936 года в результате одной из его оперативных разработок была арестована группа лиц, подозревавшихся в подготовке террористических актов: столяр Сергей Михайлович Жулев 1889 г.р., бригадир одного из цехов Коломенского машиностроительного завода Иван Афанасьевич Копылов 1883 г.р. и Константин Михайлович Крылов 1891 г.р., заведующий планово-распределительным бюро того же Коломзавода, были взяты под стражу 16 июля 1936 года. Через две недели – 31 июля – к ним присоединился член ВКП(б), мастер цеха на Коломзаводе Пётр Михайлович Тарасов. В августе под арест угодил работник модельного цеха Пётр Петрович Антонов.
По материалам, подготовленным Папивиным, Военная коллегия Верховного суда, 7 октября 1936 года рассмотрев дело, приговорила Тарасова, Крылова и Жулева к смертной казни. Расстреляли их на следующий день. Та же коллегия 5 ноября 1936 года приговорила к расстрелу Копылова и Антонова, приговор немедленно привели в исполнение.
Это, можно сказать, была разминка. Настоящая массовая «охота на человеков» началась после пленума ЦК ВКП(б), состоявшегося в феврале-марте 1937 года, на котором были приняты постановления об усилении мер борьбы «с активизировавшимися врагами народа, шпионами и диверсантами».
***
Сезон арестов 1937 года в Коломне стартовал с задержания токаря Коломзавода Григория Алексеевича Сазонова 1884 г.р., проживавшего в деревне Лысцево, которого арестовали 10 февраля. Через четыре дня – 14 февраля 1937 года – арестовали другого жителя Лысцево, грузчика гаража Коломзавода Константина Егоровича Грязнова 1890 г.р., а через неделю в Лысцево взяли ровесников и тёзок Ивана Филипповича и Ивана Гавриловича Глуховых 1884 г.р., рабочих Коломзавода. Они обвинялись в принадлежности к некоей повстанческой группе.
Коломенский завод, 1930-е. Фото: общественное достояниеЭта группа «повстанцев» стала первой. Потом в Коломенском районе раскрыли ещё две. И то, что этих групп в конечном итоге оказалось три, совсем не случайно. Это диверсионно-террористическое подполье действительно существовало! Его создавали в 20-х годах, когда предполагалось, что в случае «агрессии империалистов» Красная Армия будет отходить, оставляя территорию, но сохраняя живую силу, вооружение и технику. Это напоминало стратегию войны 1812 года, подкреплённую упованием на то, что призванные в армии агрессора европейские пролетарии, распропагандированные агентами Коминтерна, не захотят воевать с братьями по классу и повернут штыки против своих угнетателей. Вот тогда Красная Армия перейдёт в стремительное контрнаступление против деморализованного и ослабленного противника.
В этих планах большое значение придавали партизанскому движению. Готовясь к развёртыванию партизанской войны на территории Коломенского района, в глухих лесах, подальше от проезжих дорог, заложили три партизанские базы. Там в надёжных тайниках держали оружие, боеприпасы, взрывчатку, запас продуктов долгого хранения, разный инструмент и прочее, необходимое для выживания в лесу. В случае оккупации Коломенского района на этих базах должны были сосредоточиться три заранее сформированных отряда, чтобы начать борьбу автономно, нанося удары по заранее намеченным объектам и целям, выявленным собственной разведкой.
Кандидатов в партизаны тщательно отбирали. Они давали подписку о неразглашении. Их разбивали на конспиративные пятёрки. У каждой пятёрки был свой связной, через которого они получали распоряжения. Время от времени, после полученного от связного приказа, эти пятёрки собирались в определённых местах, и опытные специалисты учили их премудростям диверсионной войны, способам сбора сведений, основам маскировки, скрытным методам связи.
По мере укрепления Красной Армии оборонные концепции изменились. Вместо стратегического отступления, изматывания врага партизанской войной и разложения его рядов пропагандой решено было переносить боевые действия сразу на территорию противника, мощно контратакуя. Тогда партизанские базы ликвидировали, отряды распустили. Но когда возникло дело о заговоре военных во главе с Тухачевским, про партизан вспомнили.
Обратите внимание на даты арестов. «Повстанцев» стали брать в самый разгар следствия по делу «военных заговорщиков»: конец зимы – начало весны 1937 года. Любопытна также географическая особенность – большая часть арестованных жили в Лысцево, а это по соседству с деревней Семибратское, возле которой находился полигон «Семибратские кустики» – военный лагерь, где проходили учебные сборы служащие «территориальной армии» и партизаны.
«Работать» с арестованными по делу о повстанческой группе было довольно просто. Организаторы партизанских отрядов – высокопоставленные сотрудники НКВД и РККА – либо уже были признаны «врагами народа» и арестованы, либо «находились в разработке». Созданные ими тайные структуры, готовившиеся к действиям во время войны, официально уже не существовали, но люди-то остались. Арестованные во время допросов спокойно признавали, что состояли в боевой группе, называли своих командиров и связников, через которых выходили на руководителей партизанского подполья, а от них по цепочкам связей шли ещё выше – прямо к тем, кого обвиняли в заговоре.
При подготовке отрядов перед партизанскими пятёрками ставились конкретные боевые задачи. Никакой вины за собой не чуя, «повстанцы» давали подробные показания – дескать, от такого и такого-то тогда-то получены были приказы готовить такие-то и этакие-то диверсии: сжечь элеватор, взорвать мост и водокачку на железнодорожной станции, вывести из строя водопровод… Если не указывать в протоколе, что действовать они должны были во время войны на оккупированной врагом советской территории, то получалось как раз то самое, из чего складывалось обвинение.
***
Военная коллегия Верховного Суда 2 апреля 1937 года приговорила к расстрелу Сазонова, которого в тот же день казнили. Из группы повстанцев отделили Грязнова и обоих Глуховых – их судили 2 июля 1937 года вместе с большой группой арестованных позже. Первым по этому делу был «изъят из обращения» сотрудник Коломенского краеведческого музея Николай Алексеевич Дорогутин 1897 г.р., арестованный 3 апреля 1937 года. Он имел неосторожность заниматься историей революционного движения. Среди прочего интересовался судьбами членов боевых групп эсеров-максималистов, подготовивших взрыв дачи премьер-министра Столыпина, на жизнь которого покушались двое смертников, подорвавших себя. Занимаясь выяснением подробностей покушения, Дорогутин неоднократно встречался с людьми, имевшими «дореволюционный партийный стаж». Дело в том, что группу, готовившую акцию на даче премьера Столыпина, сформировали выходцы из рязанского революционного подполья, тесно связанного с коломенскими организациями. В Санкт-Петербурге «максималисты» легализовались, предъявив фальшивые паспорта коломенских мещан, что наводило на мысль о том, что кто-то из коломенских «сочувствующих» мог помочь им получить бланки с печатями в мещанской управе. Исследователь пытался выяснить, кто помогал «максималистам», опрашивая ветеранов революционного движения. За эти свои изыскания историк Дорогутин уже один раз отсидел – в 1931 году коллегия ОГПУ приговорила его к трём годам заключения в концлагере.
Николай Дорогутин. Фото: openlist.wikiВслед за Дорогутиным в тюрьме оказался главный экономист Коломенского машиностроительного завода Иван Михайлович Михайлов 1884 г.р., арестованный 10 апреля 1937 года. Ещё через пять дней пришёл черёд сменного диспетчера Коломзавода Фёдора Илларионовича Козлова 1876 г.р., арестованного 15 апреля 1937 года. Спустя неделю – 22 апреля – в неволе и под следствием оказался врач-рентгенолог городской больницы Георгий Захарович Юмашев. После некоторой паузы – 5 мая 1937 года – взяли конструктора техотдела Коломзавода Ивана Фёдоровича Игнатова 1885 г.р. Последними 14 мая 1937 года арестовали технического директора горячих цехов Коломзавода Николая Александровича Пантелеева 1883 г.р. и помощника заместителя начальника отдела охраны труда и технической безопасности Михаила Васильевича Писаркина 1886 г.р.
Этих людей объединяло общее прошлое. Все они – участники революционного движения, члены подполья РСДРП в 1905 году и в позднейшие времена, когда ячейки партии в Российской империи находились на нелегальном положении. Некоторые из них входили в «Боевую дружину» коломенского подполья. При старом режиме подвергались преследованиям, арестам, сидели в тюрьмах, ссылались на поселение с запретом покидать место ссылки, попадали под запрет проживания в столицах, губернских городах и промышленных центрах. При всех заслугах участников освободительного движения у всех имелся один политический изъян: до лета 1917 года коломенская организация РСДРП не делилась на фракции. То есть их можно было отнести к меньшевикам – но это только если очень захотеть. Видимо, Папивину очень хотелось. Сформировать из членов дореволюционного подполья социал-демократов меньшевистскую организацию, имевшую террористические намерения, для такого опытного работника, как капитан Папивин, было делом несложным. Группу коломенских «партийцев с дореволюционным стажем» судила Военная коллегия Верховного Суда, рассмотрев дело 2 июля 1937 года и признав их виновными, приговорила к смертной казни. В тот же день приговорённых расстреляли.
***
Ретивую деятельность начальника коломенского РО НКВД заметили и поощрили – в апреле 1937 года ему присвоили звание капитана госбезопасности. Вместе с повышением чина и служебного оклада повысилась и мера ответственности. Работа ему предстояла адова! Стремясь не терять взятого темпа, готовя очередную оперативную разработку, Папивин собирал материалы на «клерикалов» – священников, членов причтов и наиболее заметных прихожан тех немногочисленных храмов, которые ещё действовали на территории района после нескольких кампаний по закрытию церквей в рамках исполнения планов «Безбожных пятилеток». Для дачи свидетельских показаний 27 июля 1937 года в райотдел были вызваны священник Петропавловской кладбищенской церкви протоиерей Козьма Александрович Алексеев, псаломщик Троицкой церкви Александр Николаевич Мещанинова и прихожанин С.И. Смирнов.
Шеф РО НКВД Папивин и его помощник лейтенант госбезопасности Иван Степанович Галкин интересовались «контрреволюционной деятельностью коломенского духовенства». По существу заданных ему вопросов гражданин Алексеев сообщил о том, что священник Евгений Иванович Сердобольский «вредно настроен к существующему строю, а также молится об изгнанниках и пленных». Из этого показания какой следовал вывод? Какие такие «изгнанники и пленные»? Эмигранты и разоблачённые враги советской власти, уже отправленные «куда следует», – вот какие! Как именно о них молится поп Сердобольский? Тут помог гражданин Смирнов, со слов которого лейтенант Галкин записал слова молитвы, составленной самим батюшкой: «Спаси, Господи, и помилуй в пленениях, темницах и изгнании братьев наших… облегчи страдания и скорби… помоги им, укроти и утишь».
Священник Евгений Сердобольский. Фото: pravoslavnoe-duhovenstvo.ruПро дьякона Петропавловского храма Григория Васильевича Самарина гражданин Алексеев сообщил, что сам от него слышал про то, что, дескать, коммунизм предусматривает общность жён. Ну, это так, ерунда – кто его знает, какой там будет коммунизм в отдалённые времена. Не коммунизм интересовал чекистов. Они конкретизировали свои вопросы, и гражданин Алексеев, сообщил, что дьякон: «в своём кругу говорил о том, что большевики затягивают петлю на шее русского народа, но как бы они не просчитались и не попали бы в неё сами».
По ходу разговора свидетель Смирнов сообщил, что священник Николай Иванович Руднев говорил, что большевикам веры нет и что действительно жить свободно можно будет, только когда свергнут власть Советов.
Псаломщик Мещанинов дал показания на благочинного Александра Александровича Флёрина, священников Василия Михайловича Счастнева, Александра Павловича Миролюбова и Виктора Александровича Соловьёва, утверждая, что они «вели контрреволюционные разговоры, вследствие чего представляли собой вред и опасность для советского правительства и партии» (По делу о церковно-монархической организации // Московские епархиальные ведомости. 2005. №1–2).
***
Три дня спустя после этой встречи – 30 июля 1937 года – в коломенском РО НКВД был получен оперативный приказ наркома внутренних дел Н.И. Ежова за №00447, коим предписывалось подвергнуть репрессиям различные категории лиц не за какие-то конкретные вины или даже подозрения, а по характерным признакам. По разнарядкам, «спущенным на места», каждому райотделу НКВД Московской области надо было подготовить к осуждению дела на 30–35 фигурантов по 1-й категории (таковые подлежали расстрелу) и на 190–200 по 2-й категории, которых следовало отправлять в лагеря на сроки от 8 до 10 лет. К числу подлежавших репрессии по категории А относились иностранцы – особенно поляки, уроженцы Прибалтики и немцы, жившие в Советской России. К той же категории отнесли «социально чуждых» – представителей дворянства, купечества, священства и офицерства Российской империи, а также уже судившихся советским судом по политическим статьям и отбывших сроки наказания.
К категории «не особо опасных», попадавших в списки под литерой Б, которым полагались «просто сроки заключения», можно было отнести… вообще кого угодно. (Приказ №00447 // Архив президента Российской Федерации (АП РФ). Ф. 3. Оп. 58. Д. 212. Л. 55–78. Он оцифрован и давно выложен в сети. Желающие подробностей могут ознакомиться.)
Уже ведшаяся Папивиным «разработка церковной организации» просто идеально подходила для реализации в рамках выполнения оперативного приказа №00447. Получив в руки показания Алексеева, Смирнова и Мещанинова, капитан Папивин и его помощники ещё две недели готовились, а потом произвели серию арестов. Дьякона Петропавловской церкви Георгия Самарина взяли 11 августа, 13 августа – благочинного Флёрина и священника Троицкой церкви села Пирочи Александра Дмитриевича Куракина. Священников Евгения Сердобольского и Стефана Можаева арестовали 15 августа, а 18 августа пришли за священником Петропавловской церкви Николаем Ивановичем Рудневым. Ещё два дня спустя – 20 августа – отправили в тюрьму священника Богоявленской церкви Александра Миролюбова. Бывшего старосту Успенского собора, члена приходского совета церкви Троицы-на-Репне Дмитрия Михайловича Вдовина арестовали 22 августа, а настоятеля этого храма, отца Виктора Соловьёва, увели из дому спустя ещё три дня.
Дьякон Григорий Самарин. Фото: gradblagokolomna.ruПри арестах в домах священников производились обыски. Ничего особенного у обвиняемых не нашли. У отца Александра Флёрина изъяли 4 тысячи рублей, у отца Евгения Сердобольского отобрали альбом с фотографиями, несколько богословских книг, личную переписку, кое-какие рукописи. У дьякона Григория Самарина при аресте изъяли ноты церковных песнопений, 9 церковных книг и настольную книгу священно- и церковнослужителя, составленную протоиереем Сергием Булгаковым. Примерно такие же «улики» обнаружились и у других арестантов.
***
К арестованным не потребовалось применять всю палитру «мер воздействия», дозволенных циркулярными распоряжениями ЦК и ведомственными инструкциями НКВД. Попались они на нехитрый трюк – им посулили снисхождение, если подпишут признания в том, в чём их обвиняли.
Сразу же, в первый день после ареста, признательные показания дал священник Евгений Сердобольский. Он подписал протокол допроса, в котором утверждалось с его слов, что, приехав в Коломну в 1934 году, неоднократно встречался с благочинным Александром Александровичем Флёриным, постоянно обмениваясь с ним суждениями о политической ситуации. У них обнаружилось сходство взглядов. «В одной из бесед, разговорившись с ним о текущих политических моментах, мы пришли к единому мнению, что настало время необходимости вести организованную борьбу против советской власти. Моя же конкретная контрреволюционная деятельность заключается в том, что среди прихожан я проводил контрреволюционную агитацию против мероприятий, проводимых партией и советской властью» (Дело к/р группы церковников. Московская обл. ГАРФ ЦА ФСБ РФ. Д. П-50945).
Кроме того, Сердобольский дал показания на Руднева и Самарина: «Хорошо знаю Н.И. Руднева и Г.В. Самарина как сослуживцев, враждебно настроенных против существующего политического строя. Они враждебно настроены против политики ВКП(б) и советского правительства. Там, где представлялось возможным, среди населения проводили контрреволюционную организацию» (там же).
Протокол с излияниями отца Евгения Сердобольского был пущен в дело 18 августа 1937 года, когда шёл допрос о. Александра Флёрина. Уличаемый словами Сердобольского благочинный что называется «сломался», признав, что являлся руководителем контрреволюционной организации, которая, по его словам, сформировалась в 1936 году. Его попросили назвать членов той организации, которую он возглавлял, и Александр Александрович назвал несколько имён, тем самым дав повод к новым арестам. Следователь потребовал уточнить, в чём именно заключалась контрреволюционная деятельность его лично и организации в целом, и Флёрин отвечал: «Моя лично контрреволюционная деятельность заключается в том, что на всём протяжении существования советской власти был недоволен и враждебно настроен к существующему политическому строю. Я встал на путь организованной борьбы с советской властью и в этих целях организовал в городе Коломна контрреволюционную организацию, о составе которой я уже показал» (там же). На допросе 26 августа 1937 года свою принадлежность к контрреволюционной организации признал отец Виктор Соловьёв, также назвавший несколько имён «соучастников». В том же признались священники Миролюбов и Руднев.
****
Почему они так легко сдались? Какой им был резон «брать, что дают»? А что им было делать?! Им предъявляли показания свидетелей. Опровергнуть их они могли только по принципу «слово против слова», а цены их словам не было никакой. Оставалось только уповать на снисхождение, на то, что много не дадут. У того же отца Евгения Сердобольского этот арест был уже четвёртым – до этого он трижды арестовывался, сидел в тюрьмах, отбывал ссылку – и ничего, как-то всё обходилось. Они же не знали, что с 30 июля 1937 года правила игры кардинально поменялись и их всех тянут на расстрельный «пункт А» приказа №00447! Потому и подписывали с лёгким сердцем всё, что им подсовывали.
Но подписывали не все! Наотрез отказался признавать своё участие в контрреволюционной организации дьякон Григорий Васильевич Самарин. В день ареста – 11 августа – ознакомленный с сутью предъявленных обвинений Григорий Васильевич что называется «ушёл в глухой отказ».
Следователь ему:
– Следствие располагает данными, что вы систематически среди населения вели контрреволюционную агитацию.
Дьякон в ответ:
– Отрицаю. Никакой контрреволюционной агитации среди населения я не вёл.
Ему:
– Вы арестованы как участник контрреволюционной организации. Вы подтверждаете это?
Он же твёрдо:
– Нет.
Следователь давит:
– Вы лжёте. Требую правдивых показаний.
Дьякон всё так же твёрдо:
– Свой предыдущий ответ подтверждаю.
Его попытались прижать показаниями лжесвидетелей и «подельников», он их отверг. Когда угрожали, оскорбляли, били и мучили конвейерным допросом, стойко держался.
Столь же твёрдо держался мирянин Дмитрий Вдовин, который категорически отрицал обвинение в ведении контрреволюционной пропаганды. Он просил привести конкретный пример такой агитации, якобы проводимой им, на что следователь отвечал:
– Ну, вы же работаете снабженцем при Озёрском райпромкомбинате, в Москву ездили, ну вот там где-нибудь, вероятно, и агитировали.
Признать это абсурдное обвинение Вдовин отказался. Тогда следователь зашёл с другого бока:
– Вы арестованы как участник контрреволюционной церковно-монархической организации. Вы признаете это?
– Категорически отрицаю.
– Вы лжёте перед следствием. Следствие располагает данными, изобличающими вас в участии в контрреволюции. Требуем от вас правдивого показания.
– Вторично утверждаю, что я членом контрреволюционной церковно-монархической организации никогда не состоял.
– Предлагаем вам прекратить запирательство и приступить к исчерпывающим показаниям о вашей контрреволюционной деятельности.
– Я ещё раз утверждаю, что никакой контрреволюционной деятельности никогда и нигде не проводил.
Тогда 28 августа Вдовина свели на очной ставке со священником Стефаном Можаевым, который заявил, что весной 1937 года он якобы завербовал Вдовина в контрреволюционную организацию.
Следователь спросил:
– Обвиняемый Вдовин, вы подтверждаете показания Можаева Степана Сергеевича?
– Показания Можаева я категорически отрицаю, так как я никогда ему согласия в участии в контрреволюционной организации не давал.
Своему визави Дмитрий Михайлович успел сказать:
– Что ж ты делаешь? Иль умирать не думаешь? Как перед Богом ответ держать станешь?
На что уже уводимый конвоем Можаев выкрикнул в ответ:
– Ты на моём месте так же поступил бы!
***
В конце августа подследственные Флёрин и Соловьёв обратились с заявлением к начальнику Коломенского районного управления НКВД капитану Папивину, прося о снисхождении. В качестве аргументов они приводили своё чистосердечное признание и искреннее раскаяние, а также напоминали, что их показания способствовали разоблачению других контрреволюционеров. Однако обещанного послабления они не дождались – им, так же как и остальным, предъявили обвинение в создании контрреволюционной церковно-монархической организации, ставившей целью проведение среди населения агитации против мероприятий, проводимых советским правительством. Всех арестованных по этому делу 1 сентября под конвоем отправили в Москву, где поместили в Таганскую тюрьму. В Таганке они просидели больше месяца, и только 4 октября 1937 года их потянули на допросы. Впрочем, это была лишь формальность. Уточнялись кое-какие детали и мелочи. Через пять дней, 9 октября, суд-тройка при управлении НКВД МО, рассмотрев дело контрреволюционной церковно-монархической группы, приговорил руководителя церковным подпольем «тихоновской ориентации» А.А. Флёрина, а также членов этой организации Е.И. Сердобольского, В.А. Соловьёва, А.П. Миролюбова, Н.И. Руднева, С.С. Можаева, А.Д. Куракина, к смертной казни. Ещё через пять дней – 14 октября 1937 года – всех приговорённых расстреляли на Бутовском полигоне НКВД вместе с «клерикалами», осуждёнными по другим «церковным» делам.
Семьи ничего не знали о судьбе арестованных. Их пробовали искать, посылая в различные инстанции слёзные прошения. Но получали лишь казённые ответы: «Выслан без права переписки». Тогда ещё не знали, что это означает на самом деле, и в сердцах близких людей теплилась надежда, что живы, что вернутся, подадут весточку. Это была своего рода пытка – истязание неизвестностью, горьким упованием и страхом. Ведь все родственники «высланных без права переписки» попадали в категорию ЧСВР – членов семьи врага народа, о чём в их документах делались соответствующие пометки. С ними разрывали знакомства, их не брали на работу. Это была новая каста отвергнутых обществом. Политических прокажённых. Людей «с плохой анкетой».
***
Параллельно с разработкой мифической церковно-монархической организации Папивин взялся за так называемые кулацкие группы. Конструировались они совсем нехитрым способом – арестовывали раскулаченных, отбывших сроки ссылки в начале 30-х годов, а также лишенцев – лишённых избирательных прав, ну там лавочников, трактирщиков бывших, мельников, служащих сельской управы, старост и прочих «классово чуждых». Искать их особо не требовалось – они состояли на спецучете в том же РО НКВД. Из них формировали группу, на которую «собирали материал».
Первым из череды похожих разработок Папивина стало дело «нелегальной кулацко-церковной группы села Пирочи», основанное на показаниях председателя сельсовета Владимира Брускова, который в начале 1930-х годов проводил коллективизацию села и составлял списки на высылку раскулаченных.
Как потом рассказывал сам Брусков, его вызвали в райотдел НКВД и продержали там два дня, в течение которых трое сотрудников РО НКВД – Папивин, его помощники Галкин и Терновский – допрашивали его, грозя пистолетом, временам распуская руки, суля его самого посадить, если не «даст материал» об антиколхозных настроениях пирочинских кулаков и подкулачников. Ну он и дал. Сдал Владимир Брусков односельчан, назвав фамилии, сообщив про разговоры, которые мужики вели между собой.
Купившего такой ценой свою жизнь и свободу Брускова отпустили, а взамен взяли названных им людей. Прежде всего арестовали Бабушкиных, которые от вступления в колхоз уклонились и уже были судимы. Первую тюремную ходку Михаил Васильевич Бабушкин сделал ещё в 1932 году. За антисоветскую агитацию его взяли в ноябре 1932-го, а в марте 1933-го приговорили по ст. 58-10 к трём годам лагерей. Отбыв наказание в Бамлаге, он вернулся и работал кладовщиком на Коломенском хлебокомбинате.
Михаил Бабушкин. Фото: openlist.wikiЕго брат Сергей проходил по тому же делу. Получив тот же срок, тоже отбывал его в системе Бамлага. Вернувшись, вступил в колхоз. У Сергея Бабушкина было семеро детей.
Также в 1933 году судился крестьянин-единоличник Матвей Фёдорович Нечаев, ему тогда дали три года условно. Считай, оправдали – не нашли вины, достойной лагеря. Он вступил в колхоз и к 1937-му стал бригадиром. У него было шестеро детей.
Иван Ильич Минаев 1897 г.р., уроженец Пироч, работал чальщиком в цехе дизельной сборки Коломенского машиностроительного завода. Кормилец пятерых детей. Ещё один из «проходивших по пирочинскому делу» – старик Ефим Васильевич Симаков 1871 г.р. – служил сторожем на Щуровском известковом заводе.
Взяли мужичков 1 августа 1937 года и стали «выделывать» из них преступную группу, а те ещё и наговорили много такого, чего советская власть никак терпеть не могла. Так, арестованный Минаев заявил на допросе: «Колхозники – это те же крепостные, работают они не на себя, а на дядю. Работают помногу, а получать ничего не получают, всё сдают государству, а сами сидят голодные и холодные».
Вторил ему Симаков: «Колхозы – это та же барщина... Советская власть грабит и обирает крестьян, сдирает последнюю шкуру. Крестьяне увидят облегчение только тогда, когда не будет большевиков и советской власти».
И ещё говорил Симаков: «Опять заём навязывают на оборону, а чего нам этих гадов защищать, что они нам хорошего сделали, если только что разграбили крестьян. Повесили звонки посреди деревни и начиная с 4 часов утра звонят – на работу выгоняют; так до самой ночи. Вот и работай на нового царя Сталина – ему и хлеб вези, и курицу тащи».
Что это было? Отчаянное бесстрашие обречённых, перешагнувших роковую черту, понимавших, что уже всё, не вырваться, отводивших душу, рубя правду-матку? Или это были импровизации Папивина и его подручных, которые на всякий случай в протоколах избегали упоминать имя Сталина, а писали «далее следует имя вождя» или «здесь написано имя вождя»? У нас будет ещё возможность сравнить эти показания с другими. И вот ведь странность какая: люди разные, места проживания тоже, между собой не знакомы, а показания дают как под копирку, одинаковые! Почти одними и теми же словами. Это называется «стиль изложения», который указывает на авторство.
Создаваемой волей зловещей фантазии «нелегальной кулацкой группе» явно не хватало квалифицированного руководителя. Таковым решили сделать клерикала, как называли тогда священников, настоятеля Троицкого храма села Пирочи отца Александра Дмитриевича Куракина (1867 г.р.), которого взяли 13 августа 1937 года по делу об антисоветской организации коломенского священства. По ходу дела, когда пошёл материал по Пирочам, его объявили главой кулацкого заговора, однако осудили и казнили отца Александра Куракина вместе с членами «церковно-монархической организации».
Пирочинских мужиков судили 19 августа 1937 года судом-тройкой при УНКВД МО, приговорили к казни и расстреляли в Бутово уже на следующий день.
***
Всё там же, в Таганской тюрьме, тем же самым судом-тройкой, без устали штамповавшим жуткие приговоры, решилась судьба арестованных в селе Городец по делу «кулацкой группы» Страхова Михаила Николаевича, Кунякина Иван Васильевича, отца его Кунякина Василия Ефимовича, Клокова Алексея Кузьмича, Викулова Ивана Устиновича, арестованных 10 августа 1937 года. Все они в период массовой коллективизации были раскулачены, осуждены и отбыли по три года в лагерях. Инкриминировали им контрреволюционную агитацию, за которую выдавали разговоры с односельчанами. Виновными они себя не признали, но «были изобличены показаниями свидетелей», говоривших, что они ругали советскую власть, называли колхоз «той же барщиной», а колхозники стали из хозяев батраками, что большевики ведут страну к погибели, да ещё сами меж собой передрались – судят и своих же убивают.
Долго возиться с делами Папивин не любил – через неделю после ареста подозреваемых следственное дело №16518 было представлено на рассмотрение тройки при Управлении НКВД МО, и таким образом Страхов М.Н. Кунякин В.М., Клоков А.К., Викулов К.У. и Кунякин В.Е. превратились в обвиняемых. Их этапировали в Москву, где 19 августа 1937 года тройка при УНКВД МО приговорила их к расстрелу, а 21 августа приговор был приведён в исполнение на полигоне НКВД в Бутово.
Усердие и верность делу партии капитана Папивина были отмечены особо – 25 августа 1937 года Андрея Алексеевича наградили знаком «Почётный работник ВЧК-ОГПУ». Как говорили древние, suum cuique – каждому своё.
***
В октябре 1937 года Папивин разрабатывал дело «кулацко-церковной группы села Горки Коломенского района». Там окопались матёрые – как на подбор – враги советской власти.
Рождественский Александр Сергеевич 1898 г.р., уроженец села Горки, священник, служивший в том же храме, где прежде служил его отец, тоже священник, осуждённый в 1930 году за контрреволюционную деятельность к 5 годам высылки. В протокол занесено: «В хозяйстве до революции имелось 20 га лесной и 5 га пахотной земли». Про то, что это был надел церкви, а не лично священника, ни слова. Раз собственность церкви – значит, их! «Применяли в хозяйстве наёмную рабочую силу до 2 человек». «Хозяйство в 1930 году раскулачено. Конфискованы дом и корова». Великолепно! У богатого землевладельца и эксплуататора наёмного труда были дом и корова. Да у любого крестьянина-середняка было больше нажито! Манипулирование фактами – вот как это называется.
Крезов Поликарп Григорьевич 1877 г.р., уроженец деревни Тимерёво Коломенского р-на, «бывший кулак-торговец». В 1917–1919 годах имел чайную лавку. Хозяйство раскулачено, дом конфискован. Самое главное – другое: до революции 1917 года служил в жандармском управлении урядником. В 1932 году судим за контрреволюционную деятельность, был приговорён к 3 годам высылки. До ареста служил церковным старостой Горкинской церкви. В семье жена, 61 год.
Поликарп Крезов. Фото: openlist.wikiАлександров Василий Степанович 1884 г.р., уроженец города Ростов-на-Дону. Сын священника, лишался избирательных прав. До ареста работал священником Макшеевской церкви. Не судим, одинокий, проживал в селе Макшеево.
Арестованы они были 5 октября 1937 года. Обвинялись эти изверги рода человеческого в том, что являлись участниками контрреволюционной нелегальной кулацко-церковной группы при Горковском сельсовете. Ни большени меньше, а именно «церковно-кулацкая группа при сельсовете». Совсем, видно, капитан Папивин запарился, если начал делать такие ляпы. Однако ничего, сошло. Главное, что обвиняемые подписали признания в том, что устраивали между собой сборища, на которых обсуждали планы контрреволюционной деятельности против советской власти и ВКП(б), высказывали пораженческие взгляды о гибели советской власти в будущей войне, проводили контрреволюционную агитацию среди населения сельсоветов сёл Горки и Макшеево, проявляя при этом террористические намерения. И даже пели «Боже, царя храни» на своих тайных собраниях!
Эти обвиняемые признали… Или, вернее, подписали всё, что им давали… Что настраивали церковный актив голосовать на выборах за священнослужителей, привлекать в церковь молодёжь пионерского возраста, что тужили «о казнях таких хороших людей, как Тухачевский»… Это уж казалось бы ну ни в какие ворота не лезет, однако известное дело: написанное пером не вырубишь топором! Всё-всё-всё они признавали. Следственное дело за №9779 по обвинению Рождественского А.С., Крезова П.Г., Александрова В.С. было направлено на рассмотрение тройки при УНКВД МО, а самих обвиняемых этапировали в Москву и поместили в Таганскую тюрьму. В справке, приложенной капитаном Папивиным к делу, указывалось, что вещественных доказательств в деле нет.
Дело «кулацкой группы при сельсовете» было рассмотрено тройкой при УНКВД МО 19 октября 1937 года, приговорившей Рождественского, Крезова и Александрова к расстрелу. Через два дня – 21 октября – приговор привели в исполнение на Бутовском расстрельном полигоне. Вот такая хронология следственного дела №9779: 5 октября – арест, через две недели – суд и смертный приговор, ещё через два дня – расстрел. За полторы декады управились.
***
Всю осень в Коломенском районе шли аресты. Мели всех подряд! В шпионаже, подготовке покушений на членов правительства, диверсий, актов саботажа и террора обвинялись фотографы, повара, пекари, кондитеры, сотрудники детских садов, возчики заводского хозяйственного двора, сторож разводного моста на Москве-реке и дворник детского туберкулёзного санатория, партийные и профсоюзные работники, инженеры и конструкторы местных заводов, железнодорожники, рабочие разных специальностей… Всем находилось место за решёткой! Тюрьма была полнёхонька, но места освобождались быстро – «по выбытии».
Приходя на работу, люди с опаской смотрели на табельную доску для пропусков – искали, кого сегодня нет. И если обнаруживали отсутствие чьего-то жетона – спешно отходили. Вопросов об этом человеке – где он, что с ним, отчего на работу не пришёл – не задавали. Мало ли что… Да и чего спрашивать-то? И так всем ясно было, и где он, и что с ним. От того и не пришёл.
Среди прочих «загремел» и один из осведомителей Папивина, псаломщик Александр Николаевич Мещанинов, дававший показания на первых арестованных по делу о «церковно-монархической группе» 27 июля 1937 года. Его самого взяли ровно через четыре месяца – 27 ноября того же года. Шёл он по делу, фигуранты которого были уже в Москве, куда Мещанинова и отправили. На другой день по прибытии в Таганскую тюрьму – 29 ноября – Мещанинов был допрошен, категорически отрицал свою вину, отвергал показания обличавших его свидетелей, называя их оговором. Тройка УНКВД МО 3 декабря 1937 года приговорила Александра Николаевича Мещанинова к 10 годам заключения в исправительно-трудовом лагере. Там он долго не протянул: из находящейся в деле справки известно, что Александр Мещанинов скончался в заключении 14 июля 1938 года.
С началом зимы аресты на какое-то время прекратились. Капитан госбезопасности Папивин 26 декабря 1937 года пошёл на повышение и передал бразды правления РО Ивану Галкину, которому присвоили звание старшего лейтенанта госбезопасности. Пока новый начальник разбирался, входил в курс дела, то да сё, в январе 1938 года уже не гребли всех подряд. Но потом и товарищ Галкин, засучив рукава, начал «гнать процент раскрываемости».
В феврале всё началось сызнова. Брали всех, но священство особо часто. К осени 1938-го уже, можно сказать, «скребли по дну», забирая монашенок давно закрытых монастырей, отбывших ссылки в начале 30-х годов, зарабатывавших на жизнь шитьём и стеганьем ватных одеял. Арестовывали стареньких, нигде не служивших попов, кое-как доживавших свой век, церковных старост, регентов хоров. Брали и мирян из числа активистов приходов, тех, кто давал гонимым убежище, подкармливал, помогал устроиться.
***
Около полугода капитан Папивин был заместителем начальника 4-го отдела УНКВД по МО, а летом 1938 года его перевели на Дальний Восток с новым повышением, назначив начальником областного УНКВД на Сахалине. Но в сентябре 1939 года карьера Андрея Алексеевича как-то странно вильнула в сторону – его уволили из органов в запас, и стал он начальником Центрального управления ВОХР и ПВО Наркомата тяжёлого машиностроения СССР. В декабре 1940 года Папивина назначили директором 9-го механического завода в Москве.
Что же случилось? Давайте-ка припомним! В ноябре 1938 года товарищ Ежов был переведён из НКВД на должность наркома водного транспорта. Преемником Ежова стал Лаврентий Берия. И практически сразу после этого назначения стали брать ближайших сотрудников Николая Ивановича, его выдвиженцев в самом Наркомате, судах и прокуратуре.
В апреле 1939 года товарищ Ежов исчез… Наркомат, который он возглавлял, ликвидировали, разделив на наркоматы морского и речного транспорта. Имя Н.И. Ежова перестали упоминать, как сейчас бы сказали, «в публичном пространстве». Вообще. В любых смыслах и контекстах. Просто пропал с глаз долой страшный карлик, в любви и благодарности которому ещё так недавно восторженно изъяснялись на многолюдных митингах и в газетных публикациях целыми коллективами.
Пошёл слушок, что товарища Ежова – того… Чего и как именно «того» – известно не было, потому что газеты молчали о нём наглухо, но что «того» – никто не сомневался. Ходили приглушённые слухи о том, что «железный нарком» вроде как с ума спятил и его «держат на цепи в сумасшедшем доме». А кто говорил, что повесился он «на почве гомосексуализма».
Но слухи – что? Слухи вздор! Тут начались дела почище! Специальная комиссия из центрального аппарата НКВД, ревизовавшая деятельность коломенского РО НКВД, проверив следственные дела 1937–1938 годов, пришла к выводу, что большинство из них были сфабрикованы и фальсифицированы. Из 120 таких дутых дел 56 окончились смертными приговорами. И по каждому этому делу проходило по несколько человек, а иногда это были десятки обвиняемых. То есть счёт жертв шёл на сотни.
По результатам расследования начальник коломенского райотдела НКВД Галкин и его помощник Терновский попали под следствие. Арестованный в январе 1940 года старший лейтенант госбезопасности Иван Андреевич Галкин в ходе следствия признал, что дела фабриковались по отработанной схеме: «Протоколы допросов писались особой группой сотрудников в отсутствие обвиняемых. Другая группа сотрудников понуждала эти протоколы подписывать» (сведения из материалов журнала «Альфа и Омега». 2000. №26).
Старшего лейтенанта И.В. Галкина военный трибунал войск НКВД Московского округа 28 января 1940 года приговорил к расстрелу. Однако при утверждении Президиумом Верховного Совета СССР приговор был заменён на 10 лет лишения свободы. Фактически Галкин отбыл 4 года – 1 января 1944 года по месту отбытия наказания он был призван Беломорским РВК и направлен в 112-й запасной стрелковый полк. Дальнейших сведений о нём не имеется.
Помощника начальника Коломенского РО НКВД младшего лейтенанта госбезопасности Сергея Николаевич Терновского уволили из органов НКВД и взяли под арест 4 марта 1940 года. Разбиравший дело Терновского военный трибунал войск НКВД Московского округа 28 мая 1940 года приговорил его к высшей мере наказания, заменённой 10 годами лагерей. В 1943 году Терновский попал на фронт и в августе того же года пропал без вести (сведения сайта Министерства обороны «Память народа»).
***
Тогда, в 40-м году, кое-кто из тех, кого уже считали пропавшим навек, вдруг вернулись, полностью реабилитированные «за отсутствием состава преступления». (По пересмотру или прекращению дел в 1939–1940 годах освободили 140 тысяч узников, ещё примерно столько же уже осуждённых выпустили из лагерей.) Но только не тех, кто проходил по делу «церковно-монархический группы»! Мёртвых, что ж, мёртвых было уже не вернуть. Но ещё были живы осуждённые по этому делу дьякон Григорий Самарин и Дмитрий Вдовин, так и не признавшие вины. Оба они были приговорены к 10 годам заключения и попали в систему Бамлага, раскинувшего свои «зоны» и «колонны» вокруг железнодорожной станции Известковая в Амурской области Хабаровского края.
В 1939 году жена дьякона Ольга Михайловна, как только прослышала о том, что по делам Коломенского РО НКВД начато следствие, обратилась в НКВД с просьбой пересмотреть дело мужа. Дело было рассмотрено, однако отмены приговора не последовало «за несостоятельностью мотивов».
В феврале 1940 года жена Дмитрия Михайловича Вдовина также хлопотала о пересмотре дела мужа, да и сам Дмитрий Вдовин 5 сентября 1940 года направил руководству НКВД заявление, в котором писал: «Считаю предъявленные мне обвинения… голословными и ни на чём не основанными и ничем не доказанными… Я обращаюсь к Вам с просьбой поручить затребовать дело о моём аресте и постановление тройки опротестовать на предмет его отмены и освобождения меня от дальнейшего заключения». Никакого толку из этих попыток не вышло.
В 1940 году из далёкого лагеря дьякон Григорий сумел переправить письмо, в котором наставлял своих детей, прося помогать матери, советовал читать душеполезные книги и хорошо учиться. Увидеться им никогда уж не пришлось: 12 июля 1940 года заключённый Самарин умер в лагерном лазарете от воспаления лёгких.
Последнее письмо от Дмитрия Михайловича Вдовина пришло в 1941 году. Он умер в 1942 году от туберкулёза.
Дьякон Григорий Васильевич Самарин Архиерейским собором Русской православной церкви в августе 2000 года был причислен к лику священномучеников.
Мирянин Дмитрий Михайлович Вдовин 7 октября 2002 года определением Святейшего Синода причислен к лику святых новомучеников российских.
Остальные их «подельники» не сподобились такой чести. Но и в их отношении справедливость отчасти восторжествовала. Их вдовы продолжали биться за уже покойных мужей, не зная, живы они, нет ли. Умом понимали, что вряд ли, но всё ещё надеялись на чудо.
Несколько заявлений в 1956 году подавала Надежда Ивановна Миролюбова. В них она писала, что мужа увели 24 августа 1937 года и с того дня она ничего о нём не знает: «Мною было послано множество прошений и заявлений с просьбой сообщить мне, где он. Прошу и умоляю Вас, ответьте мне на моё заявление. Неужели мне при болезни не иметь какой-нибудь помощи? Какими словами я могу умолять Вас?».
Вдова о. Виктора Соловьёва, Агния Васильевна, 21 марта 1958 года направила «в органы» очередное послание: «В 1937 г. мой муж Соловьёв В.А. был арестован и сослан без права переписки. За что он был арестован и куда сослан – мне ничего не было известно. Я очень прошу разобрать дело моего мужа, и если вины за ним не имеется, реабилитировать его». Она не знала, что ещё 1 марта 1958 года старший следователь следственного отдела управления КГБ при Совете Министров СССР по Московской области капитан Барабанов, рассмотрев архивно-следственное дело по обвинению А.А. Флёрина и других, нашёл, что «арест и следствие по настоящему делу были проведены с нарушением норм уголовно-процессуального закона. Все обвиняемые арестованы без санкции прокурора, требование ст. 206 УПК не выполнялось, обвинительное заключение никем не утверждено». На основании этого заключения более чем через двадцать лет после казни представители коломенского духовенства, проходившие по делу «церковно-монархической группы», были реабилитированы. За отсутствием состава преступления. Говоря проще, их убили только за то, что они «служители культа» и попали под действие преступного приказа №00447.
***
Ну а что же их мучитель? Тот, кто состряпал это дело и множество других? После того как Галкин и Терновский сели, стало горячо под ногами и у Андрея Алексеевича. В январе 1941 года его исключили и из запаса «органов» по ст. 38 п. в «за невозможностью дальнейшего использования в органах госбезопасности». Однако ж с директорской должности его не сняли, из партии не исключили и не посадили. Может, дело к тому постепенно бы и пришло, и, надо думать, Андрей Алексеевич прожил около полугода в тревожном ожидании самого худшего, но в июне, когда началась война, стало уже не до расследований дел «периода ежовщины». Понадобились опытные кадры – и товарища Папивина снова вернули на службу «в органы».
В июне 41-го года его назначили заместителем начальника особого отдела 21-го механизированного корпуса, а в ноябре повысили до зам. нач. Особого отдела 11-й армии. В сентябре 42-го года Папивин стал командовать особистами 1-й Ударной армии, а в мае 1943-го возглавил отдел контрразведки Смерш той же армии. В сентябре того же года его направили на учёбу в Академию им. Фрунзе, а в 1944 году он вернулся в РККА, став начальником отдела кадров 31-й армии. Так он и прослужил до конца войны. Дослужился до полковника, был награждён орденом Ленина, орденами Красной Звезды, Красного Знамени, Отечественной войны 1-й степени, несколькими медалями. В 1945–1946 годах возглавлял отдел кадров 52-й армии, дислоцированной в Прикарпатском военном округе, а потом в 13-й армии, штаб которой находился в Ровно. Вернувшись в Москву, стал Андрей Алексеевич начальником 1-го отдела, а потом заместителем начальника управления кадров Московского военного округа. В 1948-м вышел на пенсию, но дома сидеть не пожелал: в 1953–1954 годах работал начальником отдела кадров Росторгснаба Министерства торговли РСФСР.
Из всех неприятностей, случившихся с Андреем Алексеевичем Папивиным, припоминается лишь факт исключения его из партии в 1960 году. Но ордена ему оставили, звания не лишили, пенсию и все льготы сохранили. Было отставному полковнику на тот момент 58 лет, и прожил он потом ещё долго. В 1985 году ему как ветерану войны вручили орден Отечественной войны 2-й степени. И очень даже может быть, что теперь увитый георгиевской ленточкой портрет Андрея Алексеевича Папивина носят на палочке по улицам Москвы 9 Мая в колоннах «Бессмертного полка». Главным судьёй ему стал Господь Бог. У людей руки не дотянулись.