В одной памятной сцене «Братьев Карамазовых» Смердяков потешается над словами Христа о вере с горчичное зерно, что способна сдвинуть гору со своего места. Мол, коль скоро такая вера действительно была бы возможна, то всякий искренне верующий обладал бы сказочным могуществом. Так, оказавшись военнопленным у магометан, христианин был бы способен спастись одним лишь актом веры, приказав горе задавить своих мучителей. Но этого не происходит. «Никто в наше время, не только вы-с, но и решительно никто, начиная с самых даже высоких лиц до самого последнего мужика-с, не сможет спихнуть горы в море», – весьма справедливо замечает Смердяков. И резюмирует: «Коли так-с, коли все остальные выходят неверующие, то неужели же всех сих остальных, то есть население всей земли-с, кроме каких-нибудь тех двух пустынников, проклянет Господь и при милосердии своём, столь известном, никому из них не простит?».
Смердяков проворачивает перед своими слушателями тот же трюк, что некогда делал сам дьявол, испытуя Христа в пустыне. «Потом берёт Его диавол в святой город и поставляет Его на крыле храма, и говорит Ему: если Ты Сын Божий, бросься вниз, ибо написано: Ангелам Своим заповедает о Тебе, и на руках понесут Тебя, да не преткнёшься о камень ногою Твоею». Ответ Христа хорошо известен: «Не искушай Господа Бога твоего» (Мф. 4: 5–7), то есть не требуй от Бога пустых, ненужных, произвольных чудес. Во время крестных мук Спасителя еврейский народ вновь предъявит Ему это дьявольское искушение: «Разрушающий храм и в три дня Созидающий! спаси Себя Самого; если Ты Сын Божий, сойди с креста. Подобно и первосвященники с книжниками и старейшинами и фарисеями, насмехаясь, говорили: других спасал, а Себя Самого не может спасти; если Он Царь Израилев, пусть теперь сойдёт с креста, и уверуем в Него; уповал на Бога; пусть теперь избавит Его, если Он угоден Ему. Ибо Он сказал: “Я Божий Сын”» (Мф. 27: 40–43).
Фёдор Павлович Карамазов ужасается логике Смердякова, называя её иезуитской. Согласно тому выводу, который делает лакей, для всякого христианина допустимы своего рода двоящиеся мысли. Окажись христианин в плену у магометан, которые потребуют от него отречься от Христа, ради спасения своей жизни он может пойти на это, заранее зная, что в последующем загладит перед Господом вину упорным покаянием. Конечно, Смердяков не приходит к этой логике сам – хотя, надо признаться, он подбирает под неё блестящую иллюстрацию. И всё же в речах лакея отчётливо видно влияние Ивана Карамазова и его «инквизиторских» идей.
Иллюстрация «Иван Карамазов и Смердяков» к роману Ф.М. Достоевского. Фото: glazunov-gallery.ruРассуждая перед Христом о предложенных Ему дьявольских дарах, Инквизитор сетует:
«О, ты понял тогда, что, сделав лишь шаг, лишь движение броситься вниз, ты тотчас бы и искусил Господа, и веру в него всю потерял, и разбился бы о землю, которую спасать пришёл, и возрадовался бы умный дух, искушавший тебя. Но, повторяю, много ли таких, как ты? И неужели ты в самом деле мог допустить хоть минуту, что и людям будет под силу подобное искушение? Так ли создана природа человеческая, чтоб отвергнуть чудо и в такие страшные моменты жизни, моменты самых страшных основных и мучительных душевных вопросов своих оставаться лишь со свободным решением сердца? […] Чем виновата слабая душа, что не в силах вместить столь страшных даров? Да неужто же и впрямь приходил ты лишь к избранным и для избранных?».
В разговоре с отцом и братьями Смердяков лишь повторяет обвинительный приговор Инквизитора в адрес Христа. Так же, как и Инквизитор, лакей указывает на чудодейственную силу, которой обладал Христос и которую заповедовал своим ученикам, – та самая вера с горчичное зерно; так же как и Инквизитор, лакей встаёт на сторону слабых душ, которые не способны принять «столь страшных даров», то есть на сторону тех людей, чья вера не движет горами. Иван обманул Алёшу: он утверждал, что младший брат будет первым слушателем его поэмы, в то время как из вышесказанного становится очевидно, что прежде Алёши этой роли удостоился Смердяков.
Итак, в общем виде коллективное обвинение Ивана Карамазова, Инквизитора и Смердякова в адрес христианства можно сформулировать так. Христос соблазнял людей своей чудодейственной силой, однако в критический момент Он мало того что отверг эту силу, но и заповедовал своим ученикам поступать схожим образом, принимать свой личный крест. Что мы можем ответить на это обвинение с точки зрения Евангелия?
Как и всякие лукавцы, Иван Карамазов и Смердяков избирательны в своём чтении Священного писания. Они сосредотачивают внимание слушателей лишь на тех эпизодах, что удачно иллюстрируют избранную ими логику, игнорируя целостность текста. Так происходит в случае с искушением Христа в пустыне, так же происходит и в случае слов о горчичном зерне. Однако между этими эпизодами в Евангелии есть ещё один крайне важный сюжет, посвящённый той же теме.
Картина «Искушение Христа» Хуана де Фландеса. Фото: National Gallery of Art Апостолы плывут по морю, их утлую лодочку шатают буйные волны. И тут они видят Христа, который шагает к ним по водной глади. «Пётр сказал Ему в ответ: Господи! если это Ты, повели мне придти к Тебе по воде. Он же сказал: иди. И, выйдя из лодки, Пётр пошёл по воде, чтобы подойти к Иисусу, но, видя сильный ветер, испугался и, начав утопать, закричал: Господи! спаси меня. Иисус тотчас простёр руку, поддержал его и говорит ему: маловерный! зачем ты усомнился?» (Мф. 14: 28–31).
Смысл этого эпизода вторит словам Христа о горчичном зерне. Потерял ли свою силу Христос от того, что Пётр усомнился? Нет, однако сам Пётр может принять эту невидимую силу только тогда, когда он в неё верит, верит как ни во что другое: более, чем в силу ветра, в биение волн, в ужас морских глубин. Действенность чуда обуславливается верой в него человека, вера идёт прежде чуда. Или, как формулировал этот закон сам Достоевский, «в реалисте вера не от чуда рождается, а чудо от веры. Если реалист раз поверит, то он именно по реализму своему должен непременно допустить и чудо».
Но это пока что никоим образом не опровергает слова Смердякова. Можно истово верить – и гора всё же будет упрямо стоять на месте. Однако между уничтожением врагов с помощью шагающей горы и хождением по воде интуитивно чувствуется разница. В движении гор есть твёрдое сознание личного могущества. В хождении по воде нет и следа спокойствия – здесь на его месте оказывается риск, безрассудная готовность вверить свою жизнь Господу. Образ хождения по воде – тот же, что и образ бега по лезвию бритвы: это жесточайшее напряжение, где один неверный шаг, одно малое сомнение чревато гибелью. В этом смысле хождение по воде прямо противоположно управлению горами. В первом случае ты поручаешь свою жизнь Богу, во втором – сам претендуешь на роль божества.
Так почему же Христос употребляет эту злополучную метафору? Обратимся к контексту. Отец приходит ко Христу и просит помиловать его сына, одержимого бесами. Он указывает, что ранее он обращался с той же просьбой к ученикам Христа, однако они оказались бессильны перед властью бесов. Апостольское бессилие возмущает Господа: «О, род неверный и развращённый! доколе буду с вами? доколе буду терпеть вас?» (Мф. 17: 17). В чём же причина Его гнева? Не в отсутствии веры как таковой, но в неправильном понимании характера этой веры. «Сей же род изгоняется только молитвою и постом» (Мф. 17: 21), говорит Христос, указывая тем самым, что критическим условием могущества, даруемого верой, является готовность следовать за Ним, Его путём, нести собственный крест, подобный Его кресту. Вера – это смирение и подчинение своей воли воле Господа, вверение Ему своей судьбы, а вовсе не произвольное творение чудес под заказ.
Икона «Символ веры». Фото: Муромский историко-художественный музейПоэтому искренне верующий не требует от Господа двигать горы, высылать себе на помощь легионы ангелов или снимать себя со креста. Сила христианина заключается не в земном могуществе, которого без толку ищет Смердяков, но в готовности принять благое иго и лёгкое бремя, уготованное ему Христом. Сила христианина – в сознании того, что Господь пребывает здесь, рядом с тобой, где бы тебе ни довелось оказаться: во вражеском плену, на краю бездны или, что чаще, в череде тривиальных жизненных проблем. Он рядом, и Он будет пребывать рядом до скончания века.
P.S. К слову, «иезуит» Смердяков ведь не просто так взял в качестве примера искушения вражеский плен. В январе 1877 года Достоевский публикует в «Дневнике писателя» статью «Фома Данилов, замученный русский герой». Начинается эта статья так: «В прошлом году, весною, было перепечатано во всех газетах известие, явившееся в “Русском инвалиде”, о мученической смерти унтер-офицера 2-го Туркестанского стрелкового баталиона Фомы Данилова, захваченного в плен кипчаками и варварски умерщвлённого ими после многочисленных и утончённейших истязаний, 21 ноября 1875 года, в Маргелане, за то, что не хотел перейти к ним в службу и в магометанство. Сам хан обещал ему помилование, награду и честь, если согласится отречься от Христа. Данилов отвечал, что изменить он кресту не может и, как царский подданный, хотя и в плену, должен исполнить к царю и к христианству свою обязанность. Мучители, замучив его до смерти, удивились силе его духа и назвали его батырем, то есть по-русски богатырём».
Об этой силе – силе смирения, верности, готовности пойти на жертву – говорит Христос, прибегая к метафоре горчичного зерна. Но эту силу отказываются признавать интеллигент Иван Карамазов и лакей Смердяков, видя в ней нечто дикое, допотопное, непросвещённое. «Не нашего это мира; другое бы дело сила, проявившаяся интеллигентно, сознательно. Есть, дескать, и другие страдальцы и другие силы, есть и идеи безмерно высшие – идея общечеловечности, например...». Зато эту подлинную силу христианина хорошо знает и исповедует простой русский народ. Её уважает, к слову, даже магометанин. Рассуждая об этом, Достоевский возражает и своему Инквизитору, его указанию на малое число избранных, «спасённых», и бесчисленные сонмы слабых, не способных принять на себя Христов крест. Всё совсем наоборот: именно те, кто почитают себя «избранными», – просвещённые люди, превознёсшиеся над предрассудками века, – оказываются не готовы к тому исключительному подвигу веры, который так широко распространён в простом русском народе.
«Ну нам ли учить народ вере в себя самого и в свои силы? – заключает Фёдор Михайлович. – У народа есть Фомы Даниловы, и их тысячи, а мы совсем и не верим в русские силы, да и неверие это считаем за высшее просвещение и чуть не за доблесть. Ну чему же, наконец, мы научить можем? Мы гнушаемся, до злобы почти, всем тем, что любит и чтит народ наш и к чему рвётся его сердце. Ну какие же мы народолюбцы?»